Work Text:
Пьеро в последнее время обожал собирать их на долгие собрания и в неудобное время. Тарталья говорил, что это старческое. Все остальные неловко переглядывались, а Арлекино дипломатично поправляла, что, может быть, просто каэнрийское. Премьера оперы, к счастью, была не в пять утра, как многие последние собрания, но Пьеро потребовал, чтобы в театр явились все без исключения.
– Людям важно показывать единство Предвестников, – строго добавил он.
Предвестники никогда не были так едины, как в своем несогласии с этими мероприятиями, но делать было нечего.
Театр поражает своей роскошью, но Сандроне чувствует себя в нем не особенно уютно. Свет хрустальных люстр слишком яркий, толпа слишком суетная, от красного цвета – портьер, ковров, кресел, – у нее немного кружится голова. Синьора ведет ее весь вечер едва ли не под руку – видимо, из жалости, сама она выглядит здесь вполне счастливой, и за то недолгое время, что они идут от главного входа до дверей ложи, успевает поболтать с безумным количеством гостей. Сандроне всегда завидовала той непринужденности, с которой разговоры давались ей и, пожалуй, Панталоне. Жизнь была бы проще, если бы она могла забалтывать всех подряд точно также.
– Постановка тебе понравится, – Синьора успокаивающе похлопывает ее по плечу. – Уж если Панталоне столько денег в нее влил.
Отлично, думает про себя Сандроне. То есть на исследования его нужно умолять выделить денег, но на оперу это пожалуйста. Она сделает марионетку, которая будет просить у Панталоне денег ариями.
– К слову, тебе, по-моему, сюда, – Синьора кивает дверь, рядом с которой красуется табличка с номером четыре.
Сандроне хмурится.
– Разве ты не здесь же?
– Нет, я в шестой вместе с Коломбиной и Арлекино, – в голосе Синьоры мелькает что-то сочувственное.
Сандроне едва не скрипит зубами, потому что конечно. Как же иначе. Пусть Пьеро с его страстью к рассадке сегодня ужасно неудобно сидится.
– Ладно. Тогда, получается, увидимся после спектакля.
Синьора ласково улыбается ей на прощание – слишком ласково, это не к добру, – и уходит, а Сандроне, едва пройдя сквозь бархатные портьеры, понимает, почему. Может быть, Пьеро ее ненавидит? Она провалила какое-то важное задание? Он ей за что-то мстит?
Дотторе с Панталоне синхронно оборачиваются на нее через плечо.
– А, – Дотторе тут же презрительно фыркает и отворачивается обратно к сцене.
– Добрый вечер, – Панталоне в этом плане чуть приличнее.
– Добрый, – сквозь зубы цедит Сандроне, проходя к своему месту.
Она старается не особенно смотреть на них двоих, потому что уже насмотрелась на совещаниях, спасибо большое. Впрочем, они оба, как обычно, быстро теряют к ней интерес и склоняются друг к другу, чтобы продолжить болтать о какой-то ерунде. Может быть, Дотторе рассказывает о своих новых ебанутых исследованиях, на которые Панталоне готов тратить три годовых бюджета Фатуи. Или еще о чем-то – с тех пор, как она случайно застала Панталоне на столе в его же кабинете, с ногами на плечах Дотторе, Сандроне не хотела лишний раз предполагать содержание их разговоров. Было бы здорово вообще ничего не знать о них двоих.
К счастью, свет медленно гаснет, и сцена вспыхивает всеми оттенками льдисто-синего, когда в центре появляются артисты.
Синьора была права, Сандроне довольно быстро увлекает происходящее. Она не вполне разбирает все слова, но мощные голоса звучат завораживающе, и смерть Царя и бегство его маленького наследника изображают душераздирающе. Сандроне не особенно сочувствует происходящему, но оно ее развлекает; под свет и музыку хорошо думаются свои мысли, где-то фоном, на краешке сознания – схема одного из последних марионеток мелькает, окрашенная в сине-голубые тона сценического света, и всё вместе накатывает потрясающим ощущением расслабленности.
Шепот справа впивается как гвоздь в висок. Сандроне морщится, раздраженная, что уютная иллюзия рассыпается на части. Дотторе что-то быстро говорит, слов она не разбирает, но его голос достаточно отвлекающий, чтобы его игнорировать.
Ладно, всякое бывает. Сандроне старается больше вслушиваться в арию про страдания юного наследника, который, судя по сюжету, скрывается где-то в лесах, но все это жалобное настроение почти полностью теряется от хриплого смеха Дотторе. Сандроне сжимает зубы, но, к счастью, в этот момент шепот наконец-то смолкает.
Едва она успевает подхватить нить повествования и сообразить наконец, что царевичей в постановке два, и одни из них самозванец, как шепот возвращается снова.
– Можно потише? – шипит она, развернувшись к парочке.
Дотторе презрительно кривит губы и явно собирается что-то сказать, но Панталоне накрывает его ладонь своей и насквозь фальшиво обворожительно улыбается.
– Просим прощения, мы очень постараемся.
Дотторе, ничуть не стараясь, что-то неразборчиво ворчит, но вроде бы быстро утихает.
Сандроне медленно выдыхает, стараясь успокоиться – от раздражения она всё хуже разбирает слова очередной арии. На некоторое время ей всё же удается расслабиться, и сцену со штурмом дворца она наблюдает с большим любопытством, когда вдруг краем глаза снова видит шебуршение светлой макушки.
Невольно скосив взгляд, она видит, как Дотторе медленно наклоняется к Панталоне, чтобы оставить на виске легкий поцелуй. Потом он принимается наматывать прядь его волос на палец, и в этот момент Сандроне таращится ровно перед собой. Игнорируй, повторяет она себе. Просто игнорируй. Вот бы ширмой какой-нибудь от них закрыться. Хотя ширма не спасет от чертового шепота, который снова начинается, и от этого ужасающего “может быть, ты мне тогда покажешь”, которое долетает до нее. Что покажешь. Что, блять, покажешь. Сандроне не хочет знать.
Она облокачивается на подлокотник, упирается ребром ладони в висок, чтобы не видеть мельтешения сбоку, и снова пытается смотреть, но уже с трудом помнит, кто есть кто из героев. Один из них поет что-то душераздирающее, и Сандроне думает, что если бы его посадили в эту ложу, пел бы он куда более отчаянно.
Музыка нарастает, взрывается мощным финальным аккордом, когда кто-то из героев вроде бы умирает, а потом спадает до нежной мелодии скрипки, и сквозь нее Сандроне отчетливо слышит влажный звук поцелуя.
Нет. Нет, блять, они же не серьезно?
Сандроне медленно поворачивает голову, до последнего думая, может быть – мало ли! – слуховые галлюцинации от стресса? Но нет, вместо спектакля она имеет несчастье наблюдать, как эти двое пытаются сожрать друг другу лицо.
С гадким чувством Сандроне почему-то надеется, что они хотя бы немного постыдятся, когда заметят что она наблюдает за ними. Пожалуй, она даже смотрит дольше, чем нужно, как будто это зрелище перед ней настолько отвратительное, что чем-то даже гипнотизирует, – а потом она с размаху пинает Дотторе по щиколотке.
– Ай, блять! – Дотторе с шипением оборачивается. – Чего тебе, бешеная?
– Вы совсем охренели? – Сандроне едва не тыкает пальцем ему в грудь. – Вам что, сосаться больше негде? Вы тут, блять, не одни!
Дотторе сдувает прядь со лба и, блять, закатывает глаза. Сандроне поверить не может такой наглости.
– Так не с тобой же, что ты разоралась. Смотри себе на сцену, кто тебе мешает.
Сандроне переводит яростный взгляд на Панталоне, но тот строит совершенно невинное выражение лица и легонько дергает плечом.
– В конце концов, мы же не разговариваем, верно?
Сандроне воображает, как душит сначала его, а потом Дотторе. Нет, Дотторе она посадит в банку и оставит как сувенир в своей лаборатории, чтоб видел, как она работает, и завязывался узлами от зависти.
– Будьте так добры, не разговаривайте и ведите себя прилично, – Сандроне резко разворачивается на кресле и таращится на сцену до рези в глазах, пока всё внутри кипит. Вот этот, в белых лосинах, вроде как был царевичем. Или это переодетый самозванец? Или самозванцев тут трое… Сандроне яростно сжимает бархатный подлокотник.
Справа снова раздается ублюдское шушуканье, но в этот раз Сандроне решает, что это все-таки меньшее из зол. В конце концов они ведь как-то терпят эту ерунду каждое совещание. Царевич – самозванец? – на сцене скидывает красный кафтан и что-то яростно распевает, но смысл слов как-то ускользает. Сандроне старается вслушиваться, но то и дело случайно ловит обрывки вроде “мой дорогой” и “я буду рад тебе продемонстрировать чуть позже”.
И тут она слышит этот звук снова.
Да чтоб вас разорвало на части, думает Сандроне, разворачиваясь к ним всем телом, и несколько секунд так и таращится на них возмущенно и недоверчиво, но этим двоим, естественно, всё равно. Панталоне заправляет Дотторе за ухо прядь волос, а другой рукой пальцем подцепляет за этот блядский ошейник, который Дотторе почему-то всё время таскает, как псина, и Сандроне корежит от того, какие они отвратительные. И от того, как всё это выглядит противоестественно интимно – будто это она вторгается во что-то личное, а не сидит в общественном месте, где она имеет полное право находиться в тишине и покое.
– Идите вы оба нахуй! – рычит Сандроне, рывком поднимаясь. Напоследок она снова пинает Дотторе, на этот раз под коленку, где не ноги не защищены жесткой кожей сапог.
Дотторе что-то возмущенно ворчит ей вслед, но Сандроне уже выходит из ложи. Долбанные ублюдки без стыда и совести. Было бы славно, если бы Дотторе выколол своей маской Панталоне глаз.
Она недолго стоит в фойе, прислушиваясь к отдаленным звукам музыки, и в конце концов решает, что эти ублюдки не должны помешать ей досмотреть представление – действительно ведь неплохое, если даже сквозь всю эту возню смогло ее увлечь. Так что она возвращается, но на этот раз в ложу с номером шесть.
– Сандроне! – Коломбина едва ли не хлопает в ладоши, когда видит ее.
Арлекино ухмыляется:
– Долго же ты держалось.
– Присаживайся, дорогая, – Синьора легким жестом указывает на свободное кресло рядом с собой. Четвертое.
– Вы… – Сандроне задыхается от возмущения. – Вы могли мне сразу сказать, что я могу остаться с вами?
Синьора улыбается.
– Мы позаботились об этом уже после того, как узнали, в какой компании тебе придется провести вечер.
– Не злись, вдруг бы тебе понравилось.
Сандроне, к несчастью, вспоминает, и ей снова кажется, что ее сейчас стошнит.
– Никогда больше, – глухо отвечает она, падая в свободное кресло. – Я даже на совещаниях с ними рядом не сяду.
– Пьеро давно пора их рассадить, – снисходительно хмыкает Арлекино.
Синьора хмыкает:
– Он пытался. Панталоне выставил ему какой-то счет за стулья, уж не знаю подробностей, но с тех пор он передумал.
– Что за-
– А кто этот господин в лосинах? – Коломбина задумчиво склоняет голову к плечу, и некоторое время они все вчетвером смотрят на сцену.
Наконец Арлекино скорбно вздыхает:
– Здесь хотя бы нет поющих деревьев, как в прошлый раз. Еще и на мондштадском.
– Вы должны пересказать мне сюжет, – мрачно просит Сандроне. – Раз уж у вас, в отличие от некоторых, была возможность смотреть.
– Ну наконец-то, – ворчит Дотторе, когда Сандроне вихрем уносится прочь. – Я думал она никогда не уйдет. Терпеть не могу, когда нам мешают.
Панталоне хихикает, когда Дотторе уютно устраивает голову у него на плече. Актеры на сцене схлестываются в поединке.
– В следующий раз с нами сядет сам Пьеро, – он рассеянно поглаживает Дотторе по макушке. Тот издает мурлыкающий звук.
– Уверен, мы и с ним справимся.
– У него крепкие нервы.
Дотторе картинно вздыхает.
– Что ж, тогда придется мне тебя здесь трахнуть, ничего не поделать.
Панталоне не сдерживает тихий смех и в отместку легонько дергает Дотторе за прядку. Тот только прижимается ближе.
– Нас сюда больше не пустят.
– Пусть попробуют, и ни на одну постановку у них больше не будет денег. Никогда. Да? – Дотторе с надеждой запрокидывает голову. Панталоне про себя недовольно вздыхает на дурацкую маску, которая скрывает от него так много, но ничего не поделаешь, на людях Дотторе не терпит ее отсутствия. Панталоне утешается тем, что легонько целует его в макушку.
– Да, да. А теперь давай досмотрим остаток спектакля.
Он устраивается поудобнее, продолжая рассеянно перебирать мягкие пряди. Дотторе некоторое время сосредоточенно сопит рядом, а потом по телу разбегаются мурашки от нежного прикосновения широкой ладони к бедру.
– Зандик.
– Я ничего не делаю.
– Руки.
– Но ты тоже меня трогаешь.
Панталоне вздыхает.
– Я всерьез хочу досмотреть этот спектакль, ясно? – он поддевает Дотторе под подбородок, заставляя посмотреть на себя. Не удерживается, ласково проводит большим пальцем по щеке, и знает, что Дотторе под маской довольно щурится.
– Я не буду тебе мешать, честное слово.
– Вот и славно.
Некоторое время Дотторе послушно сидит, растекшись у Панталоне под боком, а потом медленно, как бы невзначай, принимается вычерчивать рассеянные узоры у него над коленкой. Панталоне собирается его одернуть, но прикосновения не становятся смелее. Только щекочущие мурашки, как и от теплого дыхания на шее, не больше. На людях нельзя лишний раз расслабляться, но Панталоне ничего не может поделать с тем, что от горячего тела под боком, он музыки, от вспыхивающей на сцене страсти в голове медленно разливается патока. В конце концов, Дотторе ведь наверняка следит за тем, что происходит вокруг. В конце концов, кто нападет на всех одиннадцать Предвестников в полном составе.
Так что Панталоне позволяет себе полностью раствориться в этом ощущении.
– Подпиши это, сейчас же, – рычит Сандроне, с грохотом припечатывая к столу бумагу. При ближайшем рассмотрении бумага оказывается запросом на финансирование.
– Это сумма почти равна тому, что ты уже получаешь за все свои проекты, – мягко замечает Панталоне, откидываясь в кресле.
– Это возмещение ущерба. За испорченный вечер.
Если бы не особенное – во всех смыслах, – положение, которое занимает Панталоне, он бы уже всерьез начал опасаться за свою жизнь. Возможно, этот яростный взгляд как раз последнее, что видят жертвы Сандроне в своей жизни.
К несчастью для нее, от него живого больше пользы.
– Слишком дорогой выходит вечер, – Панталоне задумчиво переплетает пальцы. – Учитывая, что Фатуи и так финансировали культурные инициативы в целом и эту премьеру в частности-
– Мне плевать на казну Фатуи, плати из своего кармана. Это, – Сандроне с размаху бьет ладонью по бумаге, – капля в море по сравнению с тем, сколько ты ежедневно тратишь на своего любовника.
Панталоне легонько дергает бровью.
– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.
– Ну так считай, что оплачиваешь ваше… свидание.
Последнее слово Сандроне выплевывает так, будто ее сейчас стошнит.
Панталоне с трудом удерживает усмешку и с любопытством смотрит на бумагу. Естественно, он не собирался ничего подписывать, но что-то в этой идее. В том, чтобы платить за их с Зандиком время. Что-то в этом было ужасно притягательное.
– Первый и последний раз в виде исключения, – вздыхает он, размашисто расписываясь на документах. – В следующий раз просто оплачу тебе корпоративного психолога.
Сандроне несколько раз моргает, глядя на подпись, и забирает бумагу осторожно, будто та может ее укусить. Потом, кажется, до нее доходит последняя фраза, и она кривится:
– Себе, блять, оплати, и психу своему тоже, вся страна вздохнет спокойнее. И даже не одна.
Уходит она почти также яростно, как вчера в театре. Панталоне хмыкает на хлопнувшую дверь и делает мысленную пометку запросить потом более подробные документы о результатах исследований Сандроне. Естественно, каждая форма должна быть заполнена с точностью вплоть до каждой запятой, иначе, увы, придется всё переписывать.
Он успевает просмотреть несколько смет, прежде чем дверь снова открывается, и в кабинет неспешно заходит Синьора.
– Розалин, – под его взглядом она изящным движением руки захлопывает дверь. – Сегодня, я смотрю, никого не волнует, что ко мне на встречу вообще-то нужно записываться.
– Не будь таким занудой, я на два слова, – каблуки звонко постукивают на каждом шаге.
Панталоне усмехается и закидывает ногу на ногу, наблюдая, как Розалин грациозно присаживается на краешек стола.
– Сандроне ты надоумила?
– Мне показалось это забавным.
– Очень забавно, тратить мои деньги, – фыркает Панталоне. – Не испорти мне документы.
– Я уж точно буду аккуратнее, чем твой сумасшедший, которому ты позволяешь валяться на этом столе, – Розалин смешливо прищуривается. – Или, подожди, аккуратнее, чем ты сам?
– Как всех сегодня волнует моя личная жизнь.
– Ты сам сделал ее публичной.
– Тоже правда. Так что ты хотела?
– Присоединиться к аттракциону неслыханной щедрости, – длинные ногти тихонько цокают о поверхность стола, когда перед Панталоне оказывается второе за день прошение о финансировании.
В этот раз хотя бы не такая уж и конская сумма.
– Тебе-то на что? – со вздохом интересуется он и вновь берется за перо.
– Моей шпионской сети в Монде требуются вложения.
Голос звучит нейтрально, но глаза на мгновение вспыхивают таким лютым огнем. В следующую секунду Розалин уже заговорщически улыбается ему, и Панталоне легонько закатывает глаза.
– Ты почти такая же бессовестная, как он.
– О? – светлые локоны скользят по обнаженным плечам. – Почту это за комплимент.
– Две минуты назад ты назвала его сумасшедшим, так что на твоем месте я бы засомневался, – хмыкает Панталоне, снова размашисто расписываясь.
Это глупые человеческие слабости, но ему было тяжело не потакать чужой жажде мести. Розалин поняла это давным давно и вовсю использовала, но в этом была их маленькая игра. Всяко приятнее, чем эти требования остальных предвестников, или какой-нибудь Тарталья, который каждый раз с мученическим видом пытался вспомнить, куда он дел прошлые пару миллионов.
В третий раз дверь распахивается так бесцеремонно, что у Панталоне нет никаких сомнений в том, кто пришел теперь.
– Феофан, мне нужны еще деньги и я соскучился, – сходу объявляет его дорогой, стремительно пересекая кабинет. – Привет, Розалин, что ты тут делаешь, можешь уже уходить.
– И я рада тебя видеть, – хмыкает она, с любопытством разглядывая то, как Зандик устраивается на столе с другой стороны, закидывая ноги на подлокотник кресла Панталоне.
– Мне нужно чтобы всех, кто заходит в кабинет без стука, на пороге било током, – заявляет Панталоне.
Зандик радостно склоняет голову к плечу.
– Это можно!
– Боже правый, мы тут все с ожогами будем ходить, – Розалин довольно щурится, что счастливая кошка.
– Зато я буду с целыми нервными клетками.
– Ты еще стража руин здесь поставь.
– Хочешь? – Зандик оживляется еще больше.
– Нет, спасибо, мне не нужно, чтобы у меня под дверью вечно была возня твоих машин и Тартальи.
– Тарталью тоже можно бить током, – тут же подсказывает Розалин, и Зандик одобрительно ей ухмыляется через плечо.
Панталоне прячет улыбку.
– Так, – он строго смотрит на них обоих. – В отличие от некоторых, мне надо работать. Ты получила свои деньги и свое развлечение, можешь уже оставить меня в покое. Ты. Сколько денег тебе надо?
– Семьсот миллионов.
– Ладно.
– Вот это да, – насмешливо тянет Розалин, поднимаясь. – Никакой процедуры запроса? Бумаг? Никаких уточнений, на что пойдут средства?
– А ты хочешь, чтобы я провел полную процедуру запроса касательно твоего прошения? – интересуется Панталоне, подписывая чек.
Розалин смеется.
– Какие мы злые.
– Мы практичные, – он всовывает чек в карман лабораторного халата Зандика. Тот, ссутулившись, с любопытством наблюдает за его руками. – Всё, ты свои деньги тоже получил, можешь идти.
Зандик склоняет голову к плечу.
– Я не только за деньгами пришел, я соскучился.
Этот хриплый тон царапает что-то горячее внутри. Панталоне надо работать, но он сам чертовски соскучился.
– Это вот этим вы терроризировали Сандроне вчера вечером? – Розалин грациозно опирается плечом на дверной косяк, насмешливо наблюдая за ними с другого конца комнаты.
Зандик фыркает.
– Никто ее не терроризировал, мы просто разговаривали. А вот чтобы выгнать тебя, мне видимо придется достать член.
– Дорогой, – Розалин выгибает бровь, – ты думаешь, меня можно напугать членом?
Панталоне хмыкает, Зандик с ухмылкой оборачивается через плечо.
– Да-а, – тянет он, – это я зря, прошу прощения. Сказал бы тогда, оставайся, но Фенечка не любит, когда чужие смотрят.
– Еще раз назовешь так меня на людях, и будешь ходить вообще без члена, пока не отрастишь себе новый, – с улыбкой сообщает Панталоне, глядя на своего дорогого исподлобья.
– О, – Зандик легонько барабанит пальцами по столу.
– А ты так умеешь? – с любопытством интересуется Розалин.
– Если честно, не приходилось.
Розалин смеется и перекидывает волосы через плечо.
– Ладно, не буду вам мешать. Но вы хоть дверь закройте.
– Да когда это помогало, – отмахивается Панталоне. – Пока оголенный провод туда не проведут…
– Я проведу, – бормочет Зандик, когда дверь закрывается. Он легонько покачивает ногой, сидя на краю стола, пальцы лениво шуршат бумажками. Кому угодно другому Панталоне бы уже руки оторвал.
– Надеюсь, но делать это ты будешь в счет этих денег, которые я тебе сегодня дал.
Он скользит ладонью по груди, вдоль кармана, и легонько подцепляет край маски. Зандик не сопротивляется, и Панталоне стягивает ее совсем, наконец-то встречаясь взглядом с любимыми алыми глазами. Зандик чуть щурится на него и легонько трется щекой о тыльную сторону ладони.
– Вчера со всеми этими театрами у нас совсем не было времени, – он медленно ведет носком ботинка вдоль бедра Панталоне и надавливает на пах.
Панталоне расслабленно откидывается в кресле.
– Ничего не поделаешь, придется наверстывать, – с фальшивым вздохом заключает он.
Зандик наклоняется за поцелуем издевательски медленно, замирает в последний момент, обдавая губы горячим дыханием. Кончики прядей щекочут лицо, Панталоне нужна вся его выдержка, чтобы не податься навстречу, но он тоже любит эту игру – и любит свою награду, когда Зандик вгрызается ему в губы жадным, горячим поцелуем, стирая все мысли о счетах, о работе, обо всем, кроме его прикосновений.
Потом Зандик еще полдня валяется на столе, скидывая и без того испорченные документы, и рассказывает о своих новых исследованиях, а Панталоне курит сигареты одну за другой и наслаждается блаженно пустой головой и отголосками удовольствия во всем теле.