Work Text:
Нет, я не стану отрицать,
Что не мог тебя понять,
Что я был тогда не прав.
Пусть ты отверг мою ладонь,
Если будет суждено,
То мы встретимся опять.
(Music: Time Lord — Сожаления)
В пещере было туманно и холодно, но холод этот приносил покой. На волосах и ресницах осело крошево инея, а сам он, подобно фигуре из чистого льда, застыл на коленях перед сводом правил ордена Гусу Лань.
«Уничтожай нечисть, соблюдай справедливый закон, и пребудет этот мир вечно».
Он уничтожал нечисть, соблюдал законы, но его мир рухнул.
Сейчас, находясь в уединении, когда было время наконец всё обдумать, взвесить и прокрутить в голове по новой, он чувствовал, как остатки сердца продолжали рваться на клочки. Даже самое тихое место отчего-то казалось слишком шумным: мысли в голове громыхали сильнее раскатов грома. Каждое воспоминание становилось болезненным напоминанием о прошлом, и в то же время эти самые воспоминания приносили некое утешение: как ранка, которую из раза в раз подцепляешь ногтем, и, даже если она и ноет нестерпимо, то хотя бы даёт ощущение того, что ты ещё жив.
Но отныне его единственный луч света ушёл, растворившись во мраке, а давным-давно зажившие раны всё равно ноют к дождю. А дождь тот ледяной, даже если все цветы вокруг благоухают и цветут.
Скорбь, сомнения, сожаления. Правда, которую выдают за ложь, и ложь, которую выдают за правду. Законы… где в них истина, а где — ложь? Без них мир был бы погружен в хаос пуще прежнего, однако что если некоторые из этих законов противоречат сами себе?
Чувствам наплевать на правила и устои. Чувства просто есть, и ничего ты с ними не поделаешь. Они сильнее стали клинков, сильнее любых запретов и порицаний.
Возможно, он о многом сожалел в своей жизни, но вот только о своих чувствах не сожалел никогда.
Время же текло как река, бегущая с гор и стремящаяся только вперёд, невзирая на его личную трагедию. Лань Ванцзи тоже шёл только вперёд, с гордостью неся свою скорбь сквозь море сплетен и кривотолков. Давняя шутка Вэй Ина про траурные одежды вновь перестала быть шуткой, но даже их он носил с особой гордостью и почётом.
Тридцать три удара осуждения на теле затянулись, оставив после себя белёсые рубцы, вот только болезненный шрам глубоко в сердце кровоточил до сих пор.
Под старой сливой снег лежал нетронутым холстом, принимая в свои объятия первый лепесток. Тот, пойманный ветром, упал, а за ним последовали всё новые. Лань Ванцзи смотрел, как они опадают вместе с пушистым снегом, но вместо лепестков ему виделись капли той самой старой крови из раны на его руке, пытающейся удержать другую руку. Белый и алый, красивая и обречённая живопись: багровые пятна на чистейшем снегу.
Птицы встрепенулись: где-то вдалеке ударили в колокол, возвещая смену года, изгнание старого и приход нового, но что значит «новое», когда всё ценное осталось в старом? Скорбь в ночь Нового года — до чего же смешно. Вселенная ликует, а ты лишь роняешь последние лепестки, отмечая не начало, а ещё одну веху в нескончаемой зиме.
На следующее утро брат водрузил на низкий столик в цзинши горшок с принудительно-яркими нарциссами. Бутоны тех уже лопались, обнажая яично-желтые пылинки.
«Чтобы удача в новом году не прошла мимо нас, — сказал он, улыбаясь, но избегая его взгляда. — Они должны цвести».
Лань Ванцзи кивнул: конечно, брат, как скажешь. И упорно, по-мальчишески глупо «забывал» этот цветок поливать.
Удача. Словно её можно купить на рынке, воткнуть в керамический горшок и полить, как это зелёное существо с нежным и свежим ароматом.
На месте он не сидел: попросту не мог. Странствуя, помогал людям и ничего не просил взамен, в то время как эти самые люди, даже не имея ничего за душой, благодарили прославленного Ханьгуан-цзюня, безоговорочно вкладывая в его руки угощения, цветы и бумагу для талисманов.
За эти годы он убедился в том, что на свете всё ещё есть добро, которое стоит защищать.
Над головой мерцали мириады огней улетающих в небеса фонариков, и он почему-то с грустной улыбкой вспомнил, как рассказывал на ночь маленькому А-Юаню сказку. Сказку о том, что люди, покидая этот мир, становятся звёздами на небосклоне. Что если вдруг ты соскучился по человеку, которого уже нет на этом свете, можно взглянуть на ночное небо и подумать о том, что ты не одинок. Что за тобой всегда присмотрят, в какой бы части вселенной ты ни находился. Он смотрел на небо и думал о тех, кого поклялся защищать, но не смог спасти. Надеялся, что они, став звёздами, наблюдают за ним издалека, и печаль его потихоньку отступала — особенно когда мальчик, которого он спас, улыбался ему такой знакомой улыбкой.
Вопреки всем его ожиданиям, даже та зима, что люди носят внутри себя, когда-нибудь кончается. А потом приходит солнце. Не внезапно, не яркой ослепительной вспышкой, а как первый луч после долгого сезона дождей — мягко, настойчиво, размывая грани вязких теней. Оно пришло в знакомом смехе, отголоском которого когда-то была лишь боль; в жесте, который он считал навсегда утраченным; в звучании его имени, что легло на старую рану не ядом, а прохладой целебного листа.
И вот снова канун весны. На этот раз Лань Ванцзи ступал по шумному рынку, где воздух гудел от голосов и пах сырой землёй, мандаринами и воском. Его рука, отныне уверенная, выбирала не случайно: она обошла ряды с кричаще-кровавыми бутонами и остановилась у прилавка старого продавца.
«Мне ветку персика», — только и сказал он.
С бутонами плотными, как шёлковые узелки, и розовыми, как румянец на щеках.
Продавец, кивнув с одобрением, бережно завернул её в тонкую рисовую бумагу:
«Крепкого союза и долгих лет вашей семье, господин».
Придя домой и стряхнув насевший на ворот накидки снег, он сам поставил ветку в высокую голубую вазу и разместил её в нише, где когда-то стояли увядшие нарциссы. Теперь это место было занято. Рядом на столике, полным хаотично исписанных листов бумаги, лежала кисть для письма, которую только что держали другие, тёплые пальцы.
Неправильных дорог или путей не существует. Если совершённая ошибка вас чему-то научила, то это уже и не ошибка вовсе. Бывает, оглядываешься назад и понимаешь: все думали, что ты выбрал неверный путь, но в результате именно он привёл тебя туда, где ты и не мечтал оказаться. Привёл тебя к твоим любимым. К твоей семье. К твоему дому.
Сделанного назад не воротишь. Поэтому отныне они будут просто жить.
Жить без сожаления в сердце.
Той давней ночью под сливой ему казалось, что он роняет на снег последние капли своей жизни. Теперь он знал: на самом деле это были семена. И та ветка персика в вазе, подаренная их дому, была первым тихим ростком, пробившимся сквозь шапку снега.