Chapter Text
Планета разрушается слишком быстро, так что Хакс не может доверить никому другому спасение Рена и отправляется сам в сопровождении двоих более-менее компетентных офицеров. Наверное, Рен снова схватил эту девушку, а может, у него одна из его несвоевременных истерик, может, он кромсает стволы деревьев и пинает снег. Но когда шаттл Хакса приближается, они обнаруживают окровавленного и опозоренного Рена в одиночестве на краю стремительно расширяющейся расселины.
— В этой девушке крепка Сила, — говорит магистр.
Они в грузовом отсеке, а офицеры уводят шаттл прочь от того, что осталось на месте планеты. Голос Рена скрипучий, в нём звучат оборонительные нотки. Хаксу уже доводилось слышать подобные оправдания.
— Вам необходима медицинская помощь, — отвечает он менее чопорно, чем планировал, всё ещё немного ошеломлённый тем, что дерзкий ребёнок, в которого почему-то так верит Сноук, позволил себе настолько явно осрамиться. Рана на лице Рена похожа на издевательское вражеское клеймо, и это зрелище как будто унижает самого Хакса. Он не спрашивает, кто это сделал — девчонка или её дружок-предатель.
— Сноук требует меня к себе, — говорит Рен, поднимая подбородок и снова демонстрируя генералу залитое кровью лицо. Он горбится, прижавшись спиной к стене, его шлема нигде не видно. — Я это почувствовал.
— Не стоит вам встречаться с Верховным лидером в таком виде.
— Это… Я могу…
— Не глупите. У вас кровь хлещет из бока.
Хоть его кровь уже собирается лужей на полу, Рен пригибается, пытаясь спрятать рану.
— Бластер?
— Энергетическая стрела, — он снова опускает голову, спутанные волосы падают на лицо.
Хакс думает, что следовало бы заставить магистра постричься, а то его патлы возмутительно нарушают устав Первого Ордена.
— Это мой… Это вуки, который был с Соло.
— Прошу прощения? — Хакс не ожидает, что речь зайдёт о Соло, хотя он и слышал, что тот помогал предателю и мусорщице с их заговором. Рен мотает головой.
— Мне нужно в медотсек, — говорит он, и в это время шаттл вздрагивает, садясь в ангаре «Финализатора». — А потом к Сноуку.
— Так не пойдёт, нельзя, чтобы вас увидели в медотсеке в таком состоянии. Нет, отправляйтесь к себе в каюту, а я приведу доктора. Кого-нибудь, кому мы можем доверять.
— Мы? — Рен недоверчиво хмыкает и прожигает Хакса взглядом. — С каких это пор? Вы не желаете, чтобы ваша команда видела меня таким? Думал, вас бы это порадовало.
— Это бы оскорбило веру Верховного лидера в вас.
Хакс тоже думает, что это должно было бы его порадовать.
***
Он лично следит за тем, как Рену оказывают медицинскую помощь, расхаживая по комнате, пока доктор делает всё необходимое. Каюта ожидаемо пустая и безликая, за исключением старого искорёженного шлема, который выставлен на обозрение под единственным источником освещения, как святыня. Вульгарно, но в этом весь Рен.
— Он будет в порядке, — доктор выходит из спальни, держа под мышкой переносной диагностический аппарат, приземистый дроид-хирург скользит следом.
— Магистр не позволил мне наложить восстанавливающую мазь на его лицо, — добавляет медик, понизив голос, как будто они говорят о ребёнке. Да так и есть, хоть Рену и столько же лет, сколько Хаксу, почти тридцать. — Рана поверхностная, мазь предотвратила бы рубцевание.
— Не беспокойтесь, — говорит Хакс, думая о шрамах на лице Сноука. Рен явно не против обзавестись таким же: он решит, что это производит впечатление. Может, так и будет, насколько Хакс вообще может судить о том, как и почему можно впечатлить Верховного лидера.
— Вы дали ему лекарства?
— Да, местное обезболивающее и противошоковый препарат.
— У него шок?
— Слабо выраженный, по моей оценке. Лекарства помогут ему заснуть. Утром я ещё раз осмотрю магистра. Он потерял много крови и будет чувствовать слабость, когда проснётся. Я могу прислать медсестру, чтобы она присмотрела…
— Нет, — отвечает Хакс. Сноук бы не хотел этого, и конечно же, никто из их медперсонала не имеет такого уровня допуска. — Я сам. Вы свободны.
— Да, сэр, — доктор слегка морщит лоб, а затем уходит вместе со своим дроидом, дверь каюты захлопывается за ними. Хакс глубоко вздыхает и расправляет плечи. Это всё ужасно неприятно, но таковы пожелания Сноука. Генерал уже поручил навигаторам на мостике проложить курс к планете Верховного лидера, который хотел, чтобы Рена доставили к нему лично. Видимо, дальнейшее «обучение», в котором Рен нуждается, не может быть закончено посредством голосвязи.
Хакс откладывает посещение опочивальни Рена так долго, как это возможно, проверяя и перепроверяя сообщения с мостика. Оказывается, что всё в порядке, и они готовы к путешествию в цитадель Сноука, которое займёт трое суток даже на полной скорости. Сноук известен своей недоступностью. Хакс на самом деле никогда до этого не видел Верховного лидера вживую, и думает, получится ли на этот раз, или же тот просто распорядится высадить Рена на поверхность планеты и сразу отбыть.
Через час генерал приходит к выводу, что разумно будет проверить раненого, и проходит в спальню, дверь в которую доктор оставил открытой. Рен лежит в кровати на спине, его неприлично длинные ноги приподняты с помощью подушки. Другая подушка закрывает лицо — она приглушает рыдания.
— Вам нужен доктор? — вопрос звучит громко и резко, чтобы дать понять, насколько происходящее раздражает Хакса. Рен замирает и, кажется, перестаёт дышать, не убирая подушку с лица. Наверное, он пытается удавиться от стыда.
— Почему вы всё ещё здесь? — произносит Рен приглушённо, но яростно. — Убирайтесь!
— И не подумаю. По-видимому, вы переживаете последствия шока. За вами нужно приглядывать, и больше никто на борту для этого не подходит. Я обязан доставить вас к Сноуку, и поэтому…
Сначала Хакс ощущает давление на горле, его голос обрывается, конечности деревенеют от инстинктивного ужаса. Ярость Рена заполняет его, как молниеносный яд, пробирается к задней части шеи, струйки холодного пота сбегают по вискам. Становится по-настоящему страшно, но тут хватка на горле постепенно слабеет, позволяя с трудом вздохнуть. Остатки кипящей злости целиком принадлежат Хаксу: вот каким образом Рен говорит кому-то заткнуться. Отвратительная несправедливость — такая власть в распоряжении того, кому вообще нельзя доверять хоть какую-то власть.
— Грёбаный… — выдавливает Хакс, всё ещё задыхаясь, слабость в коленях заставляет его привалиться к дверной коробке. — Ублюдок!
Из-под подушки доносится смех.
— В точку, — Рен с сопением втягивает воздух. — Убирайтесь, — повторяет он более глубоко и ровно. — Я не обязан отчитываться перед вами.
— Зато перед Сноуком обязаны, — к Хаксу уже тоже в основном вернулся голос. Он выпрямляется и сердито смотрит на Рена. Он знает, что проиграл бы физическую схватку с магистром, даже если бы на стороне того не было Силы, и мысль эта ему ненавистна. Хакс обучался рукопашному бою, но это никогда не было одним из его талантов. Расправы, которые ему доводилось учинять в жизни, большей частью носили стратегический характер, и он давно с нетерпением ждал дня, когда сможет избавиться от Рена тем же путём, каким устранял прошлых конкурентов.
— Я здесь, чтобы убедиться, — продолжает Хакс, — что вы не умрёте от травм, патетически нанесённых самому себе. — Такое предположение напрашивается само: каким бы образом Рен ни оказался на конце энергетической стрелы, вина целиком лежала на нём, и, вероятно, этого можно было избежать. — Вы в опасности, и пока доктор не сообщит мне, что вы оправились от шока, я несу ответственность за ваше выживание. У меня прямой приказ доставить вас к Сноуку. Он будет ожидать…
— Ладно! — выкрикивает Рен, срывая подушку и демонстрируя сердитую гримасу. Рана на его лице розового цвета и всё ещё свежая, хоть доктор и скрепил её края. — Мне не нужен ещё один монолог о том, почему вы должны быть моей личной сиделкой. По всей видимости, вы твёрдо стоите на своём.
Губы Хакса подёргиваются, он бы хотел опровергнуть это утверждение, но сдерживается. Отчасти из-за того, что есть реальная возможность отключиться, если его снова схватят за горло, когда он ещё не отошёл от первого раза. Хакс разворачивается на каблуках и оставляет Рена дуться в одиночестве.
Тот спит, когда Хакс выскальзывает за дверь, чтобы быстро пообедать в офицерской кают-компании. Именно там, над чашкой крем-супа, сдобренного солью и перцем, чтобы сделать его более-менее аппетитным, он впервые слышит пересуды о том, что Рен убил Хана Соло.
Остальные офицеры за столом тоже вроде бы понимают, что Соло был отцом Рена. Хакс помешивает свой суп, прокручивая в уме новую информацию. Он чувствует взгляды офицеров, ожидающих его мнения.
— Вы видели его, сэр? Рена, я имею в виду. После эвакуации? — спрашивает нагловатый капитан по фамилии Йонке. Хакс медлит с ответом, промакивая губы салфеткой.
— Рен сейчас на корабле, — говорит он наконец, стараясь, чтобы это звучало угрожающе. Напрасно, наверное, ведь ему и самому раньше доводилось подшучивать над Реном в компании этих людей. Они смотрят на него со смесью замешательства и любопытства и явно желают услышать продолжение. — У него есть приказ от Сноука, — это имя намного удобнее использовать в качестве оружия. — Как и у меня.
Офицеры кивают и опускают разочарованные взгляды в тарелки, сообразив, что генерал не собирается обсуждать слухи о Соло. Отец Хакса терпеть не мог сплетни — наверное, даже больше, чем всю остальную дерзкую болтовню. Однажды Хакс повторил рассказ матери о каком-то скандале, связанном с соседом, которого Брендол Хакс недолюбливал, и получил за это от отца пощёчину. Он принёс эти новости в надежде, что отцу будет приятно их услышать. Хаксу было тогда шесть или семь лет.
После обеда Хакс спешит обратно в каюту Рена, и его пульс немного учащается при мысли, что, наверное, не стоило оставлять придурка одного ни на минуту. Он непредсказуем даже в лучшие свои моменты, но переживая какой-либо эмоциональный кризис, становится настоящей проблемой. А сейчас говорят, что он убил собственного отца.
В каюте Рена тихо, но Хакс слышит ругательства из спальни, когда проходит в основную комнату. Кровать пуста, из открытой двери в ванную льётся свет. Рена не видно, однако слышно, как тот дышит — кажется, ему плохо.
— Вам нужен доктор? — говорит Хакс.
— Хватит спрашивать об этом, — сейчас голос Рена звучит тихо и размеренно, как будто сквозь маску, хотя и не настолько сглажено. Нет ли у него запасной маски, думает Хакс. А может, они стоят в ряд на верхней полке шкафа? Интересно, они одинаковые или немного отличаются?
— Это уместный вопрос. Что вы делаете? Вам больно?
Хакс не собирался этого спрашивать, и сразу же воцаряется неловкая пауза, пока оба пытаются сообразить, почему он всё же спросил.
— Зато боль неуместна, — бормочет Рен, и это заставляет Хакса закатить глаза.
— Какая мудрость. Я собираюсь поработать здесь, в вашей гостиной. После этой катастрофы очень многое нужно сделать. Если вам требуется медицинская помощь, лучше скажите сейчас. Не хочу, чтобы меня прерывали, когда я возьмусь за полевые отчёты.
Рен по-прежнему тяжело дышит, хотя и старается сдерживаться. Простыни на кровати сбиты, как будто он проснулся от кошмара.
— Что вы напишете в своём полевом отчёте обо мне? — в тихом голосе звучат угроза и издёвка, а ещё оттенок каприза, что делает его почти игривым. Когда они встретились впервые, Хакс не мог избавиться от ощущения, что Рен постоянно над ним тихонько посмеивается. Сейчас это слышится по-другому. — Что напишете о том, как нашли меня? — уже более резко.
— Это слишком засекреченная информация, чтобы попасть в отчет Ордена, — отвечает Хакс, прямо сейчас принимая такое решение. — Сноук требует, чтобы мы передавали самые важные сообщения лично, через голосвязь. Не вижу причин письменно вносить сведения о вашем… возвращении.
— Вы прибыли за мной сами, — смеётся Рен. — Хотелось посмотреть на это лично, гм?
— Большинство офицеров на мостике было в панике. Мне приказали предпринять миссию по извлечению, и у меня не было уверенности, что кто-то другой справится с этим надлежащим образом.
Рен снова замолкает и погружается в раздумья. Интересно, взглянул ли он в глаза Хану Соло, прежде чем убить его? Хакс говорит себе, что мог бы сделать это со своим отцом при необходимости, хоть и восхищался им. Связь между ними была профессиональной, а не личной. Место Хакса в семье было сродни тому, которое занимает младший офицер в военном формировании: он надеялся на повышение в звании и подчинялся, пока было кому подчиняться. Если бы появилась возможность занять место отца через отцеубийство, то Брендол Хакс явно был бы очень разочарован, не воспользуйся сын таким случаем. Хан Соло не занимал подобного места в мире Рена. Убийство для того было делом личным, если не священным. Настаивал ли Сноук на этом прямо, или его желание получить такое доказательство преданности только подразумевалось?
— Держитесь подальше с вашими вопросами! — рявкает Рен. Хакс вздрагивает, чувствуя смущение, ведь он не ощутил даже намёка на вторжение в собственные мысли. Рен выходит из ванны, прихрамывая. Прискорбно, но вся его одежда состоит из полотенца вокруг талии и повязок на боку. Его губы слегка кривятся.
— Вы слишком зациклены на материальном, — продолжает Рен. — Вам никогда не понять сложного смысла Тёмной стороны. Это не… линейная траектория. Вы мыслите ограниченно и двумерно. Я вовсе не взбираюсь по какой-либо военной карьерной лестнице.
— Вам стоит позволить доктору осмотреть шрам, — говорит Хакс, наслаждаясь этим. Он ведь даже не планировал бесить Рена, но почему-то это всегда успешнее всего выходило экспромтом. — Он не гармонирует с вашими чертами лица.
Повернувшись к Рену спиной, Хакс наполовину ожидает новых тисков на горле, но ничего не происходит. Дверь ванной захлопывается, из-за неё раздаётся грохот, стекло звенит о металлическую раковину: Рен разбил зеркало.
***
Только проснувшись распластанным на столе, с щекой, прижатой к датападу, Хакс осознаёт, что не спал нормально уже почти двое суток. Он поднимает голову, боль в шее заставляет поморщиться, как и зрелище пятна на экране. Хакс стирает пятно рукавом. Ему необходимы душ и настоящая постель. Хакс встает, полусонный, будто в тумане, думая о том, как мало места на самом деле занимает на огромной кровати Рена её владелец. Раздражающая обычно собственная худоба сейчас может оказаться на руку. Вполне реально уместиться на краю или на углу постели на время, за которое восстановятся мыслительные функции.
В комнате темно, стенной модуль показывает четыре процента освещения. Рен лежит свернувшись посреди кровати, такой же нелепо огромный, как и сам матрас — единственный выдающийся предмет обстановки в каюте. Рен специально заказал его, и как всегда, его каприз удовлетворили. Приземистая кровать практически заполняет комнату, оставляя с обеих сторон пространство, чтобы был доступ к шкафу и ванной. Хоть она и длиннее стандартной, ноги Рена всё равно почти торчат над краем матраса, а его клоунские отросшие лохмы закрывают лицо и рассыпаются по подушке. Кажется, под небрежно наброшенной простынёй он лежит обнажённым, и из-за этого Хакс хмурится, обдумывая стратегию вторжения. В его собственной каюте, меньшей по размеру, в нижнем ящике дожидаются три выглаженные пижамы, выпущенные в Первом Ордене, но этого идиота нельзя оставить в одиночестве, чтобы обрести настоящий покой. Рен уже расколотил зеркало, а здесь есть и другие острые предметы, которыми можно порезаться. Сноук вряд ли потерпит, если его ученик искромсает себя на кусочки под надзором Хакса.
Хакс пробирается к тому краю кровати, который ближе к шкафу, и осторожно усаживается, следя за Реном через плечо. Он не уверен, насколько восприимчивы форс-юзеры, когда спят. Хакс основательно исследовал вопросы Силы, но в Архивах об этом было мало доступной информации. Похоже, эти секреты передаются из уст в уста, и ни Сноук, ни Рен с ним не делились. Хакс осторожно снимает сапоги и ставит их носками к стене, по уставу. Иногда ему кажется, что призрак отца наблюдает за ним, когда он делает что-то подобное: небольшие корректировки, придирчивое внимание к многочисленным правилам Ордена, тщательные ритуалы, во время которых ему так и хочется оглядеться в ожидании одобрительного взгляда. Он трёт лицо, измученный своими потрёпанными в боях мыслями. Делать больше нечего, только спать, пока к нему не вернётся разум. Рен обнимается с одной подушкой, а голова его покоится на другой, но матрас оказывается достаточно мягким, когда Хакс ложится на самый его краешек, так далеко от Рена, как только возможно. Он засыпает через несколько мгновений, кажется, даже его кости расслабляются с чувством облегчения.
Его переполняют сны: кабинет отца, раскаты собственного голоса, объявляющего конец Республики, Рен, капающий кровью повсюду, громящий мостик «Финализатора», ломающий оборудование с рыданиями. Рен напрасно пытается сорвать маску Вейдера, которая режет его лицо, кровь стекает по шее. Хакс тянется к нему, хочет успокоить, боясь, что тот разрушит всё в своих безумных метаниях, но Рен остаётся вне досягаемости, используя Силу в качестве щита, чтобы держать Хакса на расстоянии вытянутой руки.
Осознание того, что рядом кто-то есть, накрывает проснувшегося в темноте Хакса. Форма всё ещё на нём, а ремень слишком тугой. Различив нависающую над ним фигуру, Хакс сжимается от страха — ему кажется, что на голове Рена застряла маска Вейдера. В первую очередь глаза приспосабливаются к белизне обнажённой кожи. Затем Хакс видит рану на лице и вспоминает, почему здесь оказался.
— Ты в моей постели, — произносит Рен. Хакс думает, не во сне ли тот говорит. Рен кажется оглушённым, устрашающе спокойным и слишком большим в таком положении: он приподнимается на локте и смотрит сверху вниз. Может быть, это своего рода транс, вызванный Силой. Хакс громко сглатывает, и знает, что это не осталось незамеченным. Сердце Хакса несётся вскачь из-за беспокойного сна и угрожающей близости Рена.
— Мне нужно было отдохнуть, — сейчас Хакс чувствует, как его сканируют: страшные невидимые пальцы, прочёсывающие мысли. — Присматривать за тобой — неблагодарный и утомительный труд.
— Ты оскорблён, — говорит Рен. Мягкость этого замечания заставляет конечности Хакса покрыться под униформой мурашками от ужаса. Он чувствует себя жертвой, застывшей на месте, не в силах пошевелиться.
— Прошу прощения? — резким тоном. — Я вовсе не оскорблён. О чём ты говоришь?
— О твоей гордости. Твоём замысле. Тебя удивляет, почему Сноук до сих пор тебя не убил.
— Это… — Хакс отводит взгляд. Он решает, что останется на месте, потому что любое движение будет более предосудительным и выдаст желание сбежать. Если не двигаться, Рен поймёт, что он его не боится.
— Конечно же, я разочарован, — он пристально смотрит на гладкую ручку на двери стенного шкафа. — Это удар для меня, но тем не менее, я не расцениваю это как личную неудачу. Просто не повезло. Ты тоже был там, на излучателе. Ты позволил повстанцам атаковать, потому что был слишком занят своими делами, чтобы их остановить. Это твой провал, а не мой.
— Может быть, ты и прав.
Это неожиданное признание заставляет Хакса вздрогнуть, но он не отводит глаз от двери шкафа. Он снова сглатывает, ощутив кончики пальцев Рена на своей челюсти, и поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом. Глаза Рена сияют в темноте, они как ловушка, обещающая ответы в качестве приманки.
— Ты хочешь спросить меня о моём отце.
Хакс чувствует теплое дыхание Рена, когда тот говорит. Он не может думать сейчас о том, как глупо было забраться в эту кровать, наверное, это было помешательством от усталости. Но сейчас уже сделанного не воротишь. Всё, что ему осталось — вырабатывать стратегию, продвигаться вперёд и притворяться, чтобы Рен не раскрыл его и не заблокировал любую тропинку, которую Хакс выберет для бегства.
— Ну и? Конечно, я хочу спросить тебя об отце. Говорят, ты его убил. Какая жалость, что ты не смог распылить бомбы, прежде чем приняться за него.
— Ты меня не боишься, — Рен хмурится и слегка наклоняет голову, как если бы он пытался вглядеться сквозь некую мерцающую плёнку, закрывающую Хакса.
— С чего бы мне тебя бояться? — не сказать, чтобы это действительно было правдой, просто «бояться» — не совсем верное слово. — Только из-за того, что ты используешь свои священные сверхъестественные способности, как школьный хулиган? Из-за того, что полосуешь стены корабля световым мечом, когда что-то идёт не по-твоему? Вот это должно меня пугать?
Рен издаёт смешок — он ощущается как дуновение на скуле — и пристально изучает устремлённые на него немигающие глаза, продолжая легонько постукивать кончиками пальцев по челюсти Хакса.
— Когда мы стоим перед ним, — говорит Рен, — мы исключительно одиноки. Отделены друг от друга, и от него, и от всех остальных, кто даже понятия не имеет, каково это — стоять там и смотреть на него, зная, что мы провалились. Мы оба провалились сегодня. Ты встретился с ним наедине, и он приказал тебе найти меня. Каково тебе было?
— Ты бывал с ним один на один столько раз.
Речь идёт о Сноуке, и Хаксу хочется сказать, что это в любом случае ни черта для него не значит. Сноук — это тот, кто отдаёт высочайшие приказы, которым необходимо повиноваться. Вот и всё, он не боготворит Верховного лидера так, как это делает Рен. Хаксу от Сноука не требуется ничего, кроме разрешения продолжать работу. А Рену нужно нечто большее. Любовь, возможно. Или обожание, одобрение. Идиот.
— Ты не получишь этого от таких, как он, — говорит Хакс, ощущая, что Рен в его голове и слышит все мысли.
— А от кого получаешь это ты? — губы Рена искривляются в подобии улыбки. С этой раной, раскалывающей лицо надвое, он выглядит жутко, и особенно — когда улыбается. — М-м-м? Кто дарит тебе любовь, генерал Хакс? Обожание? Или даже одобрение?
Он явно думает об отце Хакса, видит его. Вытаскивает воспоминания, как стервятник, тянущий кишки из трупа. Вгрызается в них, разрывает.
— Это не имеет для меня значения. Ты думаешь, лорд ситхов, или кем бы ты себя там нахрен ни считал — это единственное существо, которое может обрубить для себя те слабости, которые возникают из-за привязанностей? Ты поразительно наивен. Я сегодня отдал приказ убить миллионы людей, и меня это не тяготит. Люди — всего лишь пыль. Временные, заменяемые, неважные. Привязанность к мимолётным, пустяковым вещам только вредит, даже детям. Особенно детям. Ты плачешь в подушку, потому что убил одного человека. Я бы убил своего отца, если бы это потребовалось. Так что не такой уж ты особенный, Кай-ло.
— Не говори так, — Рен кладёт ладонь на горло Хакса, пальцы надавливают, почти сжимают.
— Я сам потребовал этого от себя, — продолжает он, его голос подрагивает. — Никто меня не просил. Ты был обязан отдать тот приказ, обязан убить те миллионы людей. Тебе это скомандовали. А я сам сделал свой выбор. Ты не знаешь, на что это похоже — ты ведь всего лишь пёс, который слушается хозяина.
— Я — тот, кто понимает ценность могущества, — говорит Хакс, не отводя взгляда, как будто его не волнует хватка на собственном горле. — Реального, осязаемого могущества, а не того невидимого колдовства, которое говорит мне, что я должен убить папочку, а не защищать мою базу от врагов.
Рен сжимает пальцы, и Хакс практически чувствует удовлетворение, по крайней мере до тех пор, пока может дышать. «Ты называешь это контролем? — думает он в надежде, что Рен услышит. — Тебя так легко спровоцировать. Ребёнок, который вечно на грани истерики».
— А ты никогда не позволишь себе устроить истерику, — Рен всё ещё перекрывает Хаксу воздух. В этот раз точно останутся синяки, если он выживет, конечно. — Никогда не допустишь мысли, что обладаешь чем-то. Такой холодный, такой спокойный, такой собранный. В равнодушии нет могущества. Величайшая мощь приходит с гневом, яростью, ненавистью, мщением, и ты не можешь извлечь их из ничего.
Он отпускает Хакса, и тот корчится, хватая воздух ртом, прижимает руки к горлу и перекатывается на бок. Его сердце сейчас, как пульсар, ослепительный и неистовый. Рен сзади дёргает его за слишком тугой ремень.
— Тебе нужно расслабиться, — говорит Рен, от игривых ноток в его голосе по шее Хакса бегут мурашки, пока он отчаянно пытается отдышаться, перед глазами до сих пор мелькают точки. — Вот так. Я покажу тебе.
Задница Хакса внезапно оказывается открытой для холодного воздуха комнаты: хорошо знакомое по временам Академии ощущение. Его никто не трахал с окончания учёбы, а тогда это обычно происходило против его воли. В то время он фантазировал — пару-тройку раз, может быть — о чём-то вроде Силы: о внезапной невидимой мощи, которая могла бы раскидать его врагов. Его выбрали мишенью из-за отца, и нападавшие по той же причине были в безопасности: знали, что ему будет слишком стыдно, слишком страшно опорочить свою фамилию, чтобы когда-либо донести на них. Это было частью «шутки» — так они называли происходящее. В конце концов «шутки» оказались на пользу. Случившееся укрепило его фундамент, поддержало в борьбе с оставшимися слабостями, закалило природную защиту жестокой ненавистью. Может, в словах Рена о гневе, ярости и мести есть смысл. Сейчас все обидчики мертвы, и ни капли крови не упало на руки Хакса. Он смотрел с расстояния, как они просят пощады, и каждый раз подбирался поближе, только чтобы застать момент узнавания в их звериных глазах — момент, когда они понимали, кто разрушил их до основания, так, что им приходилось молить о смерти.
— Всё хорошо, — хрипло выдохнул Рен ему в ухо. — Я вижу, я знаю. Если ты хочешь, чтобы я остановился, я позволю тебе уйти. Позволю, знай это. Ты свободен, если пожелаешь.
Это вызов. Хакс выгибается в клещах Рена и скалит зубы, уткнувшись в матрас.
— Продолжай, пожалуйста, — он действительно хочет этого, чувствуя, что оказался в огне, и хочет гореть так долго, как только сможет. — Я гадал, есть ли у тебя вообще член, или ты всего лишь кастрированный питомец Сноука.
— Правда? — голос довольный. Сквозь ткань белья Рена Хакс чувствует тяжёлую горячую плоть, которая трётся о его обнажённый зад. Надо же, Рен уже возбудился? Есть что-то забавное во всей этой ситуации.
— Ты вот так свободно отдаёшься мне? — спрашивает Рен, вцепившись в ягодицу Хакса. Тот пожимает плечами, не поднимая лица от матраса.
— Мне любопытно. Ты похож на результат неудачного научного эксперимента. Как вообще трахаются подобные штуки?
— Я тебе покажу.
Что-то со свистом проносится в воздухе, и Хакс застывает, боясь, что это световой меч. В его мозгу успевает промелькнуть сонм отвратительных образов, пока он поворачивает голову, чтобы увидеть всего лишь баночку лубриканта, которую Рен принёс из ванной комнаты Силой. Хакс проглатывает смешок, его зад по-прежнему выставлен на обозрение. Ему на самом деле не стыдно, что он наслаждается этим, так что если Рен предполагает использовать свой член в качестве инструмента унижения, то будет разочарован.
— И как часто тебя трахают, генерал? — спрашивает Рен, опуская пальцы в лубрикант.
— Не представляю, какое это вообще имеет значение.
— Ну значит, не так уж часто.
Этими словами Рену впервые удаётся вогнать его в краску, но сейчас слишком темно, чтобы это можно было увидеть. Да и Хакс в любом случае лежит к Рену спиной, предлагая свою задницу исключительно на сдельной основе. Всё на самом деле кажется приемлемым: его удивляет, как до этого не дошло раньше. Секс — это в идеале маленькое яростное развлечение между людьми, которые способны на взаимное разрушение, и здесь никто другой не подходит на эту роль для Хакса. Только Рен, с этой его дурацкой маской, склонностью безнаказанно громить любые ценные вещи, с его комично длинными пальцами, два из которых сейчас как раз заняты поисками простаты Хакса.
— Просто трахни меня, — говорит Хакс, смущённый тем, как дёргаются его плечи в подтверждение того, что Рен нашёл, что искал. Удовольствие простреливает вдоль позвоночника, а потом делает с телом Хакса всё, что ему хочется. — Я же не замок, ко мне не надо подбирать ключ. Если твой член работает, используй его.
— Да, ты не замок, — пальцы исчезают. — Это правда.
Рен смазывает себя, бесстыдно ударяется головкой члена и внезапно толкается внутрь — это ошеломительно, он больше, чем Хакс предполагал, хотя ожидания, основанные на всём остальном облике Рена, уже были немаленькими.
— Расслабься, — говорит Рен, нет, думает. Хакс понимает, что слышит это как прикосновение, мурлыкающее в крови и заставляющее рёбра вплавиться в матрас.
— Говори вслух, — Хакс уже сбивается с дыхания, — я пустил тебя в свою задницу, а не в голову.
— Я уже бывал в твоей голове.
— Да, это одно из наименее... ухх… наименее очаровательных твоих качеств. А их целый длинный список.
— И тем не менее вот ты где, — голос Рена звучит почти музыкально, — на моём члене.
У него есть тревожащая способность говорить, как будто он участвует в помпезной театральной постановке Старой Республики, а затем внезапно переключаться на манеры подростка, считающего себя очень умным. Хакс приоткрывает рот, уткнувшись в простыни, но не издаёт ни звука. Он больше никогда не издавал звуков после того первого раза в Академии. Даже впоследствии, когда ему было приятно. Это невозможно постыдно — вскрикивать, как животное, пока тебя имеют.
— Нет, смотри, ты не понимаешь сути, — Рен уже полностью внутри, потому что если нет, то его член должен быть два фута длиной. Хакс уверен, что до этого ни один чужеродный объект не проникал в него настолько глубоко.
— Ты должен отпустить себя, — Рен наклоняется, чтобы прошептать это Хаксу на ухо. — Трах не засчитывается, если ты не смог расслабиться.
— Думаю, уж ты-то знаешь о трахе всё, — выдыхает Хакс, выгибаясь навстречу, жалко вздрагивая в попытках приспособиться к этому вторжению. Ему почти не больно, но это слишком… Это слишком. Не только размеры Рена, но и то, как он нависает сверху, как тент, укрывает собой.
— Ты прав, я уже потерял квалификацию, — тёплые губы Рена по-прежнему прижимаются к уху Хакса. — У меня на самом деле не было практики с тех пор, как обучение стало моей жизнью. Это интересно, захватывающе — то, насколько полно я могу ощутить тебя целиком. Это оказалось так просто.
Хакс напрягается, услышав слово «просто».
— Тссс, — Рен поглаживает его волосы, он отдёргивается от прикосновения. Где-то глубоко в животе Рена вибрирует смешок, Хакс чувствует это поясницей. — Я же не в этом смысле, генерал.
— Да ебись ты, — зря он выбрал именно эти слова, но теперь уже поздно исправляться. — Я для тебя абсолютно прозрачен, значит, тебе точно видно, что мне дважды плевать на то, что ты там обо мне думаешь. Давай, вперёд, или ты боишься, что спустишь, как девственник, едва успев начать?
— Вот об этом я как раз задумывался, — Рен вздыхает и откидывается назад, задирая рубашку Хакса, чтобы обнажить больше его кожи. — Раз я теперь лучше умею контролировать Силу, может, контроль распространяется и на… это.
Идея о том, что Рен — специалист по контролю, заставляет Хакса фыркнуть. Он сегодня уже дважды чуть не погиб как раз из-за того, что кто-то не умеет держать себя в руках. То есть, минимум дважды.
— Поглядим, способен ли ты продолжать часами, — говорит Хакс, сжимаясь вокруг него. — Готов поспорить на свою дырку, что не справишься.
Эти слова наконец-то выводят Рена на тот изнурительный темп, которого от него добиваются. Он подаётся назад с рычанием, толкается обратно, безжалостно вколачивается, дыша через нос и удерживая Хакса на месте своей большой ладонью. Там, где она вцепляется в левый бок, точно останется синяк. На его коже легко появляются синяки, с этим ничего не поделаешь — наследственность. Хакс сдерживает стоны так долго, как только может, но сейчас всё настолько по-другому, слишком сильно, слишком хорошо. Его пальцы на ногах поджимаются, кулаки стискивают подушку над головой, и сначала он лишь издаёт гортанные звуки, прогибаясь, чтобы легче было попадать в нужную точку. Потом, ослабев, понимает, что ему вовсе нет необходимости подстраиваться, что Рен и без этого точно знает, где и как воздействовать, знает, насколько хорошо, когда он делает вот так, вот так — и тогда Хакс вскрикивает, ругается, стонет и шипит. По крайней мере, ему удаётся не произнести имя — ни одно из трёх или четырёх имён, из которых пришлось бы выбирать, если бы он рискнул. Хакс кончает себе в ладонь, не надеясь, что его члену будет оказано внимание, и тут же — удивительное дело — Рен тоже финиширует и валится на него со стоном.
Эта тяжесть заставляет обмякнуть, по телу вновь разливается изнеможение. Рен загнанно дышит, его ладони скользят вперёд и зарываются под подушку, которую едва не разорвали надвое руки Хакса. Его просто пригвоздило к кровати, и это повод для беспокойства, но он на самом деле слишком утомлён, слишком крепко приклеен к месту собственной спермой, чтобы очень уж переживать.
— Это было тебе нужно, — говорит Рен, когда им удаётся немного восстановить дыхание.
— Какого чёрта тебя заботит, что мне нужно? — только услышав себя, Хакс понимает, что почти заснул под удушающим весом Рена и с его абсурдно огромным конским членом в заднице. Голос тяжёлый и вялый, как и веки Хакса. Интересно, который сейчас может быть час?
Рен приподнимается и шипит сквозь зубы, выходя так медленно, что Хаксу хочется сосчитать все эти невозможные дюймы, пока они выскальзывают наружу. Такое облегчение — избавиться от тяжести Рена, но вот он падает на кровать рядом с Хаксом, сморщившись и держась за бок. На перевязке проступает красное пятно.
— Идиот, — произносит Хакс с раздражением, ведь ему сейчас придётся с этим разбираться, вместо того, чтобы погрузиться в идеальный посткоитальный сон. — У тебя рана открылась.
— Всё нормально, — отвечает Рен, копна волос падает ему на глаза.
— Да ни хрена. Мне нужно позвать доктора.
— Нет, — Рен выстреливает в Хакса взглядом, который тот ощущает у себя между рёбер: ледяное предупреждение, или хватка Силой, или какая-то мерзкая комбинация и того, и другого. — Никаких докторов.
— Почему нет? Я ведь не говорю, что буду по-прежнему лежать здесь в луже собственной спермы, когда он придёт. Очевидно, нам…
— Нет. Мне не нравится этот врач.
Ну вот, Рен вернулся к уровню развития двухлетки. Ладно, думает Хакс, пусть себе истечёт кровью, как упрямый малец. Это избавит Хакса от необходимости видеть его снова после того, что произошло. На него и так уже трудно смотреть, хотя удивительно, но обмякающий член Рена более элегантен, чем остальные его нескладные придатки. Хакс вытаскивает себя из кровати и начинает одеваться, но сейчас было бы просто смехотворно напялить форму. Он весь грязный.
— Я собираюсь воспользоваться твоим душем, — говорит он. Рен лежит на спине, вскинув руку к лицу в лучшем стиле героинь голодрамы. — Постарайся не умереть до моего возвращения.
Нет ответа. Хакс включает в ванной свет, осматривает пол на предмет осколков разбитого зеркала, но выходит, что Рен тщательно их собрал, и это в некотором роде потрясающе. Он никогда не славился привычкой прибирать за собой. Хакс пускает воду, настраивает температуру, забирается внутрь и сразу же переходит к изучению туалетных принадлежностей Рена. Как и следовало ожидать, это не стандартный выпуск Первого Ордена, а какая-то особенная марка с этикетками на незнакомом Хаксу языке. Он отщёлкивает крышку у чего-то, что, он надеется, является мылом, принюхивается, но уверенности не прибавляется. Хакс не может понять, чем оно пахнет. Единственный ответ — «Реном». Остальные флаконы выглядят точно так же.
Стоит приступить к мытью, как Рен забредает в ванную, проскальзывает в душевую кабину у Хакса за спиной и тянется к одной из бутылочек, избегая его взгляда. Он снял повязки и подставляет струям душа наполовину залеченную рану. С невозмутимым лицом Рен наносит на рану немного мыла, а потом позволяет воде смыть пену. Хакс забивается в угол, неловко сжимая флакон с каким-то пахнущим Реном зельем.
— Следовало бы правда позволить доктору избавить тебя от этого, — говорит Хакс, когда Рен наконец поднимает на него глаза, из-за пара рана у того на лице набухла.
— От шрама, — поясняет он, потому что Рен продолжает пялиться на него.
— Зачем?
Похоже, это искренний вопрос. Хаксу приходится отвести взгляд.
— Какая из них для волос? — он разглядывает бутылочки, выстроившиеся на полке. Рен выбирает одну и передаёт ему, и только теперь крайняя причудливость ситуации заставляет почувствовать себя не в своей тарелке. Ну и денёк: уничтожь пять планет, проиграй важную битву кучке немытых дикарей на технике тридцатилетней давности, позволь себя трахнуть ребёнку в теле мужчины по имени Кайло, а потом смой с себя его сперму экзотическими банными средствами.
— Что это за язык хотя бы? — Хакса всё больше и больше бесит то, что он стоит здесь, глядя на Рена и его проклятую рану. — Где ты откопал всё это?
— На одной космической станции, — Рен хмурится на рану на боку, которая, кажется, только немного подтекает по краям, но не открылась полностью. — А что?
— Это же нелепо. Ты нелеп! Да ты вообще… видишь себя со стороны?
— Разве кто-то может увидеть себя со стороны на самом деле?
— Ох, блядь. Иди отсюда, а? Могу я хотя бы спокойно отмыть задницу от твоей спермы?
Надо же, Рен улыбается! Ему приятно, это правда. Он одновременно красивый и отталкивающий, и эта комбинация сбивает с толку, будто его неумело собрали по кусочкам из двух разных людей, а разрез, рассекающий лицо, ещё усугубляет впечатление.
— Иногда ты на самом деле удивляешь меня, — Рен тянется к шее Хакса, но замирает, когда тот дёргается в сторону. — Это редкость. Когда я не могу предугадать. Вещи, людей, реакции.
— Отлично, я живу ради того, чтобы развлекать. Но я серьёзно, ты можешь выйти? Это унизительно.
Хакс не собирался признавать этого ни перед кем, никогда, но Рен смотрел на него так странно, и это просто вырвалось. Может, Рен вытянул у него эти слова против воли, с помощью Силы. Так или иначе, он уходит, заливая всё вокруг водой.
Выходя из душа, Хакс надеется, что полотенца Рена тоже окажутся специально заказанными, огромными и пушистыми, но они стандартные, серовато-белые, обтрепавшиеся и тонкие. Хакс пытается найти в этом утешение, встревоженный тем, насколько изменились его ожидания после сегодняшней неравномерной череды побед и поражений. Всё произошло слишком быстро, будто стоило всего лишь нажать на кнопку. Вернее, отдать приказ нажать кнопку кому-нибудь ниже званием. Хакс убеждал себя, что та речь ему удалась, сделала всё происходящее более символичным и значительным, но на самом деле он мог бы сказать что угодно. Они бы всё равно стояли там, салютовали, глядели на то, как он смотрит на алые лучи, разделяющиеся и несущиеся по небу. Рен обвиняет его в выходке предателя. Хакс никогда не объявлял программу идеальной, но их результаты в подготовке тех, кого они называли рекрутами, были лучше результатов прошлых поколений с клонами. Отец Хакса всегда яро выступал против армии клонов. Зачем клонировать войско из первичного человека, который ни хрена не умеет стрелять? Армия клонов, в сущности, была живым щитом, сродни вооружённым дроидам. Войско Хакса оказалось настоящим успехом по сравнению с этим — безжалостные солдаты, способные принимать самостоятельные решения в боевых условиях, в то время как в других сферах жизни их индивидуальность подавлялась. В норме, во всяком случае. Командиры обычно устраняли подозреваемых в предательстве до того, как они могли бы оказаться рядом с СИД-Истребителем, не говоря уже о заложнике, который мог бы его пилотировать.
— Предатель был с девчонкой, когда она оставила тебя? — Хакс возвращается в комнату, завернувшись в полотенце. Он не договаривает вторую часть вопроса, хотя предполагает, что Рен всё равно услышит: «Когда она оставила тебя умирать, побеждённого простой мусорщицей».
— Она не простая мусорщица, — бормочет Рен. Он лежит в кровати, укрывшись по грудь одеялом. — Иди сюда.
— К тебе? Зачем? Ответь на вопрос.
— Да, предатель был там. ФН-2187. Ты постараешься его поймать, это разумно. А девчонка — это моё личное незаконченное дело. Подойди сюда. — Рен поворачивается, чтобы посмотреть на Хакса. Освещение по-прежнему на четырёх процентах, но в отблесках света из открытой двери ванной Рен выглядит по-другому, он больше уже больше похож на человека, чем на тень. — Я поправлю твою шею.
— Это… — Хакс прикасается к ней и вздрагивает. Из-за всех этих волнений он не заметил, насколько она распухла, и синяки явно уже темнеют. Как хорошо, что здесь нет зеркала, чтобы взглянуть на них, да и на всё остальное, принимая во внимание, что он позволил себе вытворять этой ночью. — Ты можешь это исправить? — Хакс мешкает в дверях. — Как?
— Иди сюда, и я покажу тебе.
Хакс опасается, что это уловка, хотя до сих пор всё указывает на то, что Рен не хочет ему навредить, скорее — позабавиться. Или, возможно, он вообще не понимает, что делает, и как обычно срывает своё переменчивое настроение на любых подвернувшихся под руку объектах. Хакс приближается к кровати, потому что попробовать стоит. Он не хочет, чтобы кто-нибудь видел эти синяки и строил предположения. Он не уверен даже, какие предположения насчёт этого ему стоит сделать самому.
— Ложись, — говорит Рен, когда Хакс забирается на кровать. Он уже не может поверить, что они занимались здесь сексом. Он не верит, что у него вообще был секс. Прошло уже несколько лет с тех пор, как Хакс засаживал кому-либо свой член, не говоря уж про обратное. У него было столько забот. Завтра утром ему придётся помучиться, если только Рен не использует Силу, чтобы вылечить и его задницу тоже. Возможно, сейчас уже утро.
— Мне нужно проверить свой комм, — говорит Хакс, вытягиваясь рядом с Реном в напряжённой позе с закаменевшей спиной, его пульс взлетает, когда тот кладёт ладонь ему на горло.
— Ты бы услышал отсюда, если бы понадобился им. Во всяком случае, сейчас ты им не нужен.
— Можешь сказать, когда понадоблюсь?
Рен ухмыляется, не отводя взгляда от повреждённой кожи Хакса, где начинает распространяться странное, но вовсе не неприятное ощущение прохлады, как будто что-то изнутри тянется к поверхности. Покалывание, кажется, только имитирует воздействие температуры, как крем, который няня Хакса в детстве втирала ему в спину, когда его склонность перенапрягаться брала над ним верх, и после ночи тяжёлого беспокойного сна у него ныли плечи. Он, наверное, любил эту сиделку. Она вступалась за него, когда брат обзывал его коротышкой. Это, конечно же, происходило до того, как Хакс резко пошёл в рост. Он в конце концов стал выше брата за время первого года в Академии, а когда вернулся на летние каникулы, няни уже не было, и больше никто о ней не упоминал. Такое чувство, что он рассказывает об этом Рену, пока его шея будто сияет от чувства облегчения, время от времени перемежающегося приступами боли.
— У тебя есть брат? — спрашивает Рен.
— Он умер.
— О.
— Я его не убивал.
— Я… и не предполагал, что ты это сделал.
Брендол-младший героически погиб в бою. Хакс не слишком притворялся, что скорбит по нему. Брендол был намного более злым, чем их отец, но никогда не отличался особым умом, к тому же после его смерти Хакс стал единственным наследником.
— У меня никогда не было брата, — говорит Рен.
— Как захватывающе, — бурчит Хакс, способность связно мыслить рушится, смытая волнами успокаивающей энергии, которые распространяются от его травмированной шеи вниз по плечам и вверх к вискам.
— Это становится возможным благодаря Тёмной стороне, — произносит Рен. — Свет не позволяет лечить по-настоящему. Только не физические повреждения. В нём нет реального могущества, только маскирующееся под него малодушие. Оно временно, и если станет упорствовать, Тьма легко одержит над ним верх. Свет держится на везении новичков. А потом всё катится по наклонной. Можешь спросить об этом Люка Скайуокера.
— Хватит, — Хакс сбрасывает чужую руку, он чувствует себя переполненным энергией, которая плещет из Рена. Она постепенно становилась холоднее, пока тот порицал Светлую сторону, и когда Хакс откатывается в сторону, его бьёт дрожь. Прикоснувшись к своей шее, он ожидает ощутить растущие под челюстью сосульки, но тепло собственной ладони быстро согревает кожу, а припухлости, кажется, больше нет.
— Спасибо, — говорит Хакс, покосившись на Рена. Он ухмыляется, сообразив, что только что поблагодарил того, кто изначально нанёс ему повреждения. — Тебе нужно снова наложить повязку.
— Не нужно, — Рен поворачивается на бок лицом к ванной. — Свет, ноль процентов. — Ванная и спальня погружаются во тьму. Слабое голубоватое свечение проникает только через дверь в гостиную.
Хакс думает о том, чтобы подняться и одеться. Ему стоит проверить свой комм. Рену следует заново перевязать рану. Должен же быть хоть какой-то протокол. Но Хакс остаётся лежать, провалившись в темноту, голышом, понимая, что Рен не спит. Так заканчивается день, когда Хакс отдал приказ, уничтоживший миллионы людей, распыливший пять атмосфер, уничтоживший тысячи видов. В реальности всё пошло не так, как он думал, но вроде как пока его никто в этом не винит. Так или иначе, это была не его идея. Не полностью его. Он даже не знает, кто такой Сноук на самом деле. Скоро Рен окажется в распоряжении Верховного лидера, и с него будут срывать остатки человечности. Повезло ему: есть кто-то, готовый сделать это для него. Хотя Хакс думает, что и у него однажды был этот кто-то. Неприятно, но необходимо, видимо. Через два дня Рен покинет корабль и начнёт свой путь. А Хакс окажется где-нибудь в другом месте, возможно, на долгие годы, ожидая приказов, разрабатывая план Б, в одиночестве среди своих подчинённых. Хорошо.
Во сне Хакс видит себя на пути алого луча, который сотворяет и уничтожает его. Наблюдает, как исчезает и преобразуется, бесконечно создаётся и разрушается равнодушной окружающей инерцией, что даже не подозревает о его существовании. Если бы ему удалось привлечь внимание подобной мощи, она бы только посмеялась над ним, поэтому Хакс не издаёт ни звука, смиряется, одновременно не существуя и не исчезая, навсегда зависнув где-то посередине.