Work Text:
Колючий снег сыпался за шиворот. Яркая неоновая вывеска на низком первом этаже окрашивала свежий снег в алый. Лионель передернул плечами, потер озябшие руки, выдохнул, наблюдая за тем, как превратившееся в пар дыхание танцует в синеватых отблесках фонарей и как его перечеркивают стремительно несущиеся к земле снежинки.
Хорхе вышел из такси на другой стороне проспекта, махнул рукой, улыбаясь, и исчез в подземном переходе. Лионель усмехнулся. Сам он точно перебежал бы поверху, да и Эмиль тоже.
— Почему без шапки? — весело спросил Хорхе, как-то неожиданно быстро оказавшийся у него за спиной. — И где перчатки? Привет!
— Не надо меня воспитывать, — возмутился Лионель и потянулся прижаться щекой к его, гладкой и теплой. — Точнее, воспитывать надо не меня. Привет.
— Я слушаю, — просто сказал Хорхе.
Лионель набрал в грудь воздуха, выдохнул и ничего не сказал. Гудел проспект, руки жалил снег, от Хорхе пахло одеколоном «Звезды Кэналлоа», горьким и свежим, за огромными панорамными кафе на первом этаже офисного здания из черного стекла смеялись, болтали и пили шадди нарядно одетые люди — первые послеизломные дни, наполненные расслабленной радостью, никак не вязались со сложными разговорами. Хорхе спокойно ждал, не торопя и не задавая вопросов. Снег лежал на плечах его короткого черного пальто, как белые погоны. Если бы Лионель вдруг молча развернулся и ушел, он бы усмехнулся и вернулся домой, к своей небольшой, крепкой и пышной изломной елке, шуршащей в витрине шиншилле и бестолковому стажеру, которого ему Лионель и навязал. Ста-жер. Арно.
— Ты знаешь, что он влюблен? — спросил Лионель, и впервые за долгие годы поставленный, гибкий и искусный голос дипломата едва не изменил ему, выдав раздражение и жгучую… обиду?
— Знаю, конечно, — улыбнулся Хорхе, зачем-то разматывая шарф. Горький аромат стал сильнее. Лионель прикусил губу, на морозе она немедленно начала саднить. — Мы уже грамотно и последовательно прошли все стадии: замирание и глядение в пустоту, ночные бдения до рассвета на подоконнике, скверные стихи, вздохи и «ах, если бы вы знали, эр Хорхе». Я понимаю, что ты волнуешься, Ли, ты хороший брат, но, честно говоря, я пока не вижу необходимости вмешиваться. Убийственного отказа он не получал, трагических прощальных записок в семи черновиках не сочинял. Он нормальный парень с крепкой психикой: погрустит до полудня и идет выяснять, что на обед.
Шарф Хорхе лег Лионелю на плечи, обдавая его теплом, его запахом. Лионель стиснул колючую шерсть кэналлийских горных коз в пальцах, борясь с желанием зарыться в него лицом.
— Чего ты так перепугался? — мягко спросил Хорхе. — Твой брат не из тех, кто будет прыгать с крыши. Здесь будем стоять или зайдем выпить?
— А ты знаешь, в кого он влюблен? — спросил Лионель, запрокидывая голову. Снежинки принялись жалить щеки и лоб, бросаясь в лицо звездопадом. Даже не глядя на Хорхе, можно было с уверенностью сказать, что тот пожал плечами. Это ведь не важно, в кого, важно только, что это ерунда, верно ведь?
Точно так же он пожал плечами уже почти семнадцать лет назад, когда растрепанный и полупьяный Лионель в сырых коридорах Лаик пытался объясниться сам, хватаясь за его плечи и содрогаясь от каждого удара своего тяжелого, переполненного сердца. Как он сказал тогда? «Это пройдет»? И еще, кажется: «Завтра физподготовка первой, прямо с утра, пойдем спать». — Физподготовка… — пробормотал Лионель. Хорхе посмотрел на него, потер нос, странно усмехнулся и спросил:
— Как дела у Лео?
— У Лео все хорошо, — с изумившим его самого раздражением рявкнул Лионель. — Ты с ним не далее как вчера разговаривал. Да, я знаю о ваших милых маленьких совещаниях. Мне кажется, что он скоро будет спрашивать у тебя, сколько сахара класть мне в шадди!
— О твоем шадди мне ничего не известно! — возмутился Хорхе. — Мне кажется, вполне достаточно того, что я вожусь с твоим братом. Посмотри, во что ты превратил мою жизнь. Он еще немного подрастет, и я буду кричать от ужаса, обнаружив его с утра на своей кухне.
— Ну да, это же очень страшно, — согласился Лионель.
Хорхе прищурился.
— Семь лет «Ох, простите, у нас только один номер на всю гостиницу! Но кровать двуспальная!», «Разумеется, нужные чертежи у нас есть, их доставят прямо мне домой» и «Мы не можем доверять качеству местной связи, тебе лучше заехать ко мне». У меня не было никаких проблем с адаптацией в Зегине, потому что я вообще никогда не пью, ничего не курю, не ем еду, приготовленную не при мне, и не сплю ни в чьем присутствии. Подготовка высококлассных бойцов, школа Лионеля Савиньяка, специализация «Одержимость».
— Люблю редкости, — зло сказал Лионель. — Голубые глаза. Рыжие волосы. Мог бы и поблагодарить, я тебе, можно сказать, карьеру сделал.
— Да, именно это ты и сделал, — согласился Хорхе. — Ну тогда и ты меня благодари: я, кажется, единственный отсюда и до Бирюзовых земель, кто дал тебе понять, что ты не всегда сможешь получать желаемое.
— Лучше бы ты мне что-нибудь другое дал, — мрачно сказал Лионель. — Пойдем выпьем, в самом деле.
— Я очень хорошо отношусь к Лео и считаю его практически святым. Я б тебя в таком количестве терпеть не смог, — весело сказал Хорхе. — Кроме того, я не сплю с женатыми. Поэтому другое исключено. На первом этаже башни Кэналлоа надорский бар — все, как ты любишь: темно, тесно, весело и громко. Сможешь беззастенчиво орать мне на ухо. Идем.
— С женатыми, — буркнул Лионель. — Ты просто вообще ни с кем не спишь, кроме своей винтовки. И однажды лопнешь. Прямо посреди пустыни. И она вся покроется цветущими нарциссами. Алыми. В колючках.
— Да ты поэт, — мечтательно сказал Хорхе, взял его руку и засунул себе в карман, чуть поглаживая заледеневшие пальцы. На дне кармана звякнули друг об друга две гильзы — достаточно неожиданно для классического пальто. — Вот начал бы с цветущей пустыни семнадцать лет назад, глядишь, вся жизнь бы по-другому сложилась. Особенно у Лео.
В надорском баре действительно было многолюдно, но на удивление не шумно. Оставшийся за низкими окнами снег, перестав жалить лицо и руки, превратился в переливающееся волшебным светом Излома серебро. Потертый красный плюш диванчиков и стершаяся позолота резных балок в уютном, скрадывающем детали полумраке не раздражала, а словно придавала очарования: будто они вновь безголовые мальчишки, курсанты Военной академии в кратком, как вздох, отпуске. Хорхе вернулся от стойки с двумя бокалами в руках, сел рядом, касаясь бедром, обнял за плечи. Под низкой балкой он пригнулся настолько привычно, что Лионель мысленно отметил себе: «Узнать, для чего он часто бывает здесь».
— Доброго Излома!
— Доброго Излома, — согласился Лионель. — У меня крепкий сидр, а у тебя безалкогольный, верно? Сейчас я напьюсь с двух бокалов, и ты отправишь меня домой к Лео, это твой способ решать проблемы.
Хорхе улыбнулся, широко и искренне.
— Ты никогда не мог всерьез со мной спорить. Не думай, что я не знаю свои сильные стороны. Говори, что там с Арно. Я все еще не расстался с мечтой сделать из него приличного человека. И, кстати, во многом…
— Он влюблен в тебя, — сказал Лионель и с мстительным удовольствием отметил, как у стрелка и безжалостного профессионала Хорхе дрогнула рука на запотевшем стекле бокала. — Ты наше родовое проклятие, не иначе. — Он откинулся на спинку диванчика и прикрыл глаза. Сердце стучало ровно, глухо и поразительно громко. — Давай, говори все эти свои благоглупости: «Влюбленность в эра — это нормально, через нее проходят все, это обычный период восхищения старшим». Потом спросишь у меня: «Неужели у тебя не было?», а я скажу: «Нет, у меня не было, моим эром был мой дядя-дипломат, уже тогда старый, обрюзгший, дьявольски умный мерзавец», а ты пошутишь о том, что все лучшее я у него благополучно перенял. Ты, кстати, был влюблен в своего эра?
— Нет, — поморщившись, ответил Хорхе. — У меня в Лаик был сосед по комнате, который на долгие годы отбил мне все, что касается нерациональных решений.
— И низменных страстей, — договорил Лионель, салютуя ему бокалом. — Сидр, кстати, отличный.
Хорхе вдруг подался вперед, опираясь на локти, разглядывая его так внимательно, что Лионель с трудом подавил желание коснуться своего лица, проверить, все ли на месте.
— Чем ты готов рискнуть ради брата? — вдруг спросил Хорхе, не отрывая от него пристального взгляда.
— Всем, — уверенно ответил Лионель. — Мы за этим здесь и сидим. Я пытаюсь сказать тебе, что если хоть один из нас будет счастлив, я как-нибудь справлюсь со своей завистью и ревностью, и…
Он не ожидал ничего подобного, не смог бы поверить, даже если бы Святая Октавия сошла на Излом с иконы и предрекла ему исполнение юношеской мечты, той самой, что всегда сбывается не так, не тогда и у других. Губы Хорхе, его пахнущее яблоками дыхание, его рука на затылке, зарывшиеся в волосы пальцы — все это застало его врасплох, дыхание перехватило, сердце гулко стукнуло где-то в горле и замерло, в животе разлился пугающий колкий холод, встали дыбом волоски на руках, мгновенно болезненно затвердели соски. Лионель дернулся назад, Хорхе потянулся за ним, мягко удерживая, не давая отстраниться. Его язык скользнул ему в рот, ладонь легла на скулу, неторопливо поглаживая. Лионель всхлипнул — мышцы живота свело спазмом, лицо пылало.
— Не дергайся, — шепнул Хорхе ему в губы. — Еще минуту. — От прикосновений к шее Лионеля затрясло, как в болотной лихорадке, Хорхе перехватил его руки, прижал к коленям. — Раз, два, три, четыре… — Каждое слово обжигало кожу! — …все. Отпускаю. Готов?
Он, к кошкам, ни к чему подобному не был готов. Лицо пылало, возбуждение было болезненным, неуместным, мешающим — и от него никак не удавалось избавиться.
— За что… — просипел он, потянулся за бокалом, сделал большой глоток. Голос не вернулся. — За что я только что заплатил?
Хорхе улыбнулся привычно мягко, сочувствующе. Понимающе. И едва заметно кивнул головой в сторону окна.
— Не поворачивайся.
Лионель шумно выдохнул, безуспешно пытаясь справиться с собой и начать думать о чем-нибудь кроме того, чтобы немедленно затолкать Хорхе в ближайшую кладовку с бутылками, не слушая ни его протестов, ни доводов рассудка, ничего, ничего! Заломить ему руки, прижать его и держать… Вряд ли ему это удастся. Годы, которые Хорхе провел в штурмовой группе, Лионель посвятил хитроумным играм, в какие играют, сидя в кабинетах… Он осторожно глянул на улицу, только перевел взгляд, не поворачивая головы. По-прежнему сыпал колючий мелкий снег, напротив окна качался оранжевый фонарь, а в стекле отражалось его собственное лицо, превращенное в скульптуру Астрапа, каким его изображали древние: одновременно в фас и в профиль, бог-охотник, глядящий во все четыре стороны сразу. Холодная волна адреналина окатила его с ног до головы, взмокли волосы у корней, вспотели ладони.
— Арно!
— Тише, тише, — шепнул Хорхе, схватив его за руку. — Твой брат не ты, хвала Кабиллаху! Мальчишка не мстительный и не злобный! Он не станет соревноваться с тобой, он порадуется чужому счастью и сделает шаг назад. Тебя это убило бы, а ему — поможет! Успокойся! Возьми себя в руки!
Лионель засмеялся, зажмурившись, сжал неприятно влажные кулаки.
— Как? — Хорхе молчал, и он повторил: — Как? Как? Как мне успокоиться, Хорхито?
Хорхе потер лоб ладонью, зачем-то взглянул на стойку бара, перевел взгляд за окно, за которым уже, конечно, никого не было.
— Хорошо. Я, должно быть, немного перегнул. Не стоило. Прости меня. Я сожалею. Ты сейчас поедешь домой…
— Я не могу, — Лионель откинулся на спинку дивана и засмеялся. — Я не могу везти это домой Лео. Я, конечно, мерзавец, но не настолько. — Он попытался взять бокал, тяжелое дно мелко застучало по столу в его трясущихся пальцах. — К кошкам! — прошипел он, закрыв лицо руками: — Хорошо. Хорошо. Мне не пятнадцать, я, разумеется, справлюсь. Я решу эту проблему.
— Не смей, — прикрикнул Хорхе, с силой саданув ладонью по столу. — Не вздумай даже. Ты поедешь домой. И все свои половые сложности будешь решать дома. И брата своего ты искать не будешь. Ты оставишь его в покое и дашь ему самому проживать все этапы своей жизни, да, и такой тоже.
— И это меня называют змеем, — глухо сказал Лионель, не отрывая ладони от лица. — Какая непрошибаемая людская слепота! Какая несправедливость! Ты понимаешь, что никогда, никогда-никогда, никогда-никогда-никогда не позволял мне ничего? Я отчаялся, я перестал ждать, я устроил свою жизнь, в конце концов!
— Что это? — восхитился Хорхе. — Муки совести? Велик Кабиллах, я дожил до этого дня! Лео слишком умен, чтобы рушить свою сложившуюся жизнь из-за ерунды. Даже если он узнает, — а он не узнает, — это ничем тебе не грозит. Разве что поспишь пару дней на диване.
— У тебя? — мрачно спросил Лионель.
— У меня нельзя, — легко отозвался Хорхе. — Я воспитываю подростка в трудном периоде. Того самого, ради которого ты готов рискнуть всем, помнишь? Или что, не настолько всем? Поехали, отвезу тебя домой. Расскажу Лео, сколько яда класть тебе в шадди.
В такси Лионель вдруг повернулся к нему, положив руку на колено.
— Кто был твоим эром? — спросил он, наморщив лоб. — Я забыл.
— Ты никогда не спрашивал, — привычно мягко улыбнулся Хорхе.
— Это всего лишь означает, что я узнал и без тебя, — парировал Лионель. — «Не спрашивал» не значит «не интересовался». Так кто?
— Нас, южан, всегда отправляли на север. Эдвард Окделл.
— Точно, — простонал Лионель, — Окделл. Высокий светловолосый северянин. Что бы сказал мозгоправ? Что ты запрещал себе его, а заодно запретил и меня, по тем же признакам?
— Нет, — засмеялся Хорхе. — Совершенно иначе. Эр Эдвард был хорошим наставником. Суровым, требовательным, но хорошим. Он искренне интересовался мной и моими делами, а свою заботу облекал в невыносимо нудные и правильные речи, от которых меня спасало только скверное понимание надорэа. Он тебя видел. Тебя и твою осадную кампанию. Я тогда держался уже из последних остатков гордости, ты меня всерьез загнал в угол. И он сказал мне: «Переспишь с ним, когда он будет тебя любить». Это отрезвило меня мгновенно.
— Окделл, — зло сказал Лионель, стиснув зубы. — Казалось бы, можно ли ненавидеть сильнее?
— И что самое смешное, Ли, — словно не слыша его, договорил Хорхе. — Это время так никогда и не пришло. Ни для меня, ни для кого-то другого. А потом мы повзрослели. Легкий способ бросить любить. — Он пожал плечами. — Просто Лео, у которого всегда на первом месте будет его копилка — и слава Кабиллаху за это, — на такое согласен. Его устраивает, что у тебя нет и не будет сердца. У него и у самого нет.
***
Изломная елка в доме тессория и талигойского посла в Дигаде сияла огнями и упиралась макушкой в потолок. Хорхе осторожно поправил гирлянду. Одна из иголок оторвалась от ветки, слетела вниз, ударилась об огромный зеленый шар с ярко-розовой птицей на нем и с сухим треском упала на пол.
— На случай, если вы страдаете необходимостью долгих благородных объяснений: я все знаю, — буднично сказал Леонард. — Константин — одноклассник Арно, умники. Дипломаты и стратеги! Арно, кстати, удивительно приятный юноша. Просто не верится, что он твой родной брат, Лулу, вы делали анализ на родство? Он так обеспокоился тем, что меня водят за нос и держат за дурака. Хорошо же, что это не так, верно?
Лионель обнял его сзади, беспомощно начал:
— Лео… — и замолчал, ткнувшись губами в рыжую макушку.
Хорхе посмотрел на Леонарда, подняв бровь. Тот кивнул.
— Я не злюсь, — спокойно сказал он, разворачиваясь в руках Лионеля. — Это трудно объяснить и еще труднее поверить, но я рад. В конце концов, за эти десять лет я привык разделять твои интересы, возмущаться поражениями и отказами и желать тебе побед. Я рад. Правда, Лулу, на самом деле.
— Кошки, никак не привыкну к этим вашим очаровательным южным уменьшительным. И почему десять? — рассеянно спросил Хорхе, вертя в пальцах модель «пустынного сокола», которую Лионелю подарил один из дигадских шадов в благодарность за помощь в борьбе с соплеменниками. — Одиннадцать?
— Десять, — удивленно ответил Леонард. — Не сомневайся, в цифрах я не ошибусь. Тебя не затруднит положить оружие? Я уверен, что в твоих руках без труда выстрелит даже модель, а уж с некоторыми усилиями — и табуретка.
Хорхе улыбнулся, с нежностью поглаживая ствол, сделал какое-то движение, — что-то щелкнуло, клацнуло, — и навел пистолет на Лионеля, целясь в лицо. Лионель ясно представил аккуратное отверстие точно у себя между глаз.
— Почему десять? — спросил Хорхе. — Я помню до секунды тот ясный солнечный день на базе Аллемим. А ты помнишь, Ли? Хорхе, нам нужно поговорить. Хорхе, я кое-кого встретил. Хорхе, у нас ничего не выходит и не выйдет, потому что… Нет, не думай, что я не оценил благородство твоего жеста, ты ведь даже не ограничился звонком, приехал сам. Вот только это было одиннадцать лет назад. Одиннадцать. И это не модель, Ли, увольняй к кошкиной матери всю свою службу безопасности. Это настоящее боевое оружие, такое шады дарят женам, сестрам и иноверцам. Изящная безделушка — и вдруг ба-а-а-а-а-бах!
Он изобразил отдачу от выстрела. Лионель не смог бы с уверенностью сказать, удалось ли ему не дернуться в сторону. Словно пули с такого расстояния можно избежать. Словно от вопросов, способных разрушить твою жизнь, можно увернуться.
Леонард придвинул к себе высокий барный стул, сел, не глядя протянул руку.
— Тебе стоит поучить меня стрелять, — сказал он.
— Пожалуй, — согласился Хорхе. Он снова что-то сделал с оружием, — раздался тихий сухой щелчок, — и вложил его в ладонь Леонарда. — Так что же, ваша случайная встреча произошла несколько позже? Он закрыл один проект и приступил к разработке другого? Так, Ли?
— Не то чтобы я хоть когда-то верил, что наша встреча была случайной, — со вздохом сказал Леонард. — Я все-таки тессорий, для нашего всеобщего блага мне нельзя быть дураком. Но все же, все же… Такая восхитительная продуманность отсюда, с этого конца истории, выглядит несколько оскорбительно. Ты готовился год? В самом деле? У меня не было ни единого шанса?
— Это, пожалуй, даже правильно, — сказал Хорхе, засовывая руки в карманы. — Как заполучить парня с редким цветом волос и не угробить при этом всю талигойскую экономику. Непростая задачка! Впрочем, мне грех жаловаться, расходы на оборонку, Лео, все легли четко в яблочко: разработка, поставка, снабжение — все на высоте. Ты мастер, господин тессорий. Ли, это лучший выбор из всех возможных. Мне пора, у меня воспитанник-подросток. Мне предстоит увлекательное путешествие по самым дешевым местам столицы, включая порт на Данаре, пьяные рыдания и знакомство с содержимым чужого желудка.
— Жаль, — вдруг сказал Леонард. Хорхе и Лионель посмотрели на него с одинаковым настороженным удивлением. — Жаль, что спустя столько лет ты все еще считаешь меня идиотом, Хорхе. — Он пожал плечами и отвернулся к окну. — Разве я не сказал, что мне позвонил Константин? Мой племянник — одноклассник Арно. Если бы у тебя был племянник, Хорхе, что бы ты ему сказал, когда его другу разбили сердце? Кстати, где твой брат? Бласко?
Хорхе нахмурился, потянувшись за телефоном.
— Следилка, — с отвращением сказал Леонард. — Какая мерзость. Не можешь просто спросить, что ли? Хорошо, спроси у меня. Бласко там же, где Константин. Утешают своего друга. Глупо и смешно, но как умеют. И явно лучше, чем сделал бы любой из нас. Ты понимаешь, что я говорю, Хорхе, или тебе нужно юридическое толкование? Тебе некуда спешить. Твои дела делают другие и справляются с ними лучше.
— Да? — переспросил Хорхе. — Пьют в дорогих заведениях? Не в дешевых? Ты очень любезен, куда тебе перекинуть пару сотен за моего стажера?
— Тебе об этом, должно быть, ничего не известно, — спокойно ответил Леонард, — но я живу с его братом. Впрочем, можешь перекинуть мне за своего. Сядь. Тебе не надоело всю жизнь бегать?
— Нет, — жестко ответил Хорхе. — У меня хорошая физподготовка. Я прекрасно бегаю. Меня очень трудно догнать и заставить делать то, чего я не хочу.
— Даже прямые приказы не всегда имеют действие, — насмешливо сказал Лионель. — Отпусти его, Лео. Он явно настроен и дальше портить отношения с людьми, от которых довольно часто зависит его жизнь.
— Да разве это жизнь? — тихо спросил Леонард. — Хорхе, я ведь предлагаю решение, послушай меня. Казне уже сейчас слишком дорого обходятся твои вспышки гнева, его необдуманные решения, а уж когда я думаю о медстраховке по всем твоим ранениям и контузиям и об операциях на сердце для него еще лет через десять, я вообще начинаю просыпаться ночами в холодном поту. А теперь представь, какой урон государству наносит невыспавшийся тессорий!
— Лео, я не понимаю… — начал Хорхе, осторожно обходя его сбоку. Места между его воинственно задранным подбородком и елкой трагически не хватало. — Все эти миротворческие речи ведутся уже много лет, и все бестолку. Тут ничего не поправить, Лео. Капкан судьбы, как в гальтарских легендах, слышал? Мне очень жаль, что и ты попал в него с нами, но для нас выхода никакого нет: вместе невозможно и врозь никак. Ты же у нас главный по деньгам, положи мой ближайший гонорар на какой-нибудь накопительный счет, чтоб хватило на медстраховку, не мне тебя учить…
Леонард шагнул ближе и положил руки ему на плечи. Лионель закашлялся. Хорхе неудачно дернул плечом, задел гирлянду, и она принялась выводить нежными голосами певчих «Улыбайся, Святая Октавия». Голубая звезда на вершине елки засияла нежным светом.
— Я знаю, зачем он приезжал к тебе тогда, на базу Аллемим. Он каждый раз, как напьется, вспоминает об этом. Я живу в доме, набитом твоими фотографиями, сводками твоих операций, он хранит в верхнем ящике стола жетон с твоим именем. Ты помнишь, что он тебе сказал? Что вы не уживетесь вместе не потому, что вы мальчик и мальчик, а потому что…
— Охотник и охотник, — прошептал Хорхе. — Кто-то должен быть добычей.
— Я, — просто сказал Леонард. — Это я. Обычно я предпочитаю светловолосых, как ты, наверное, догадался, но посмотрев на тебя в деле, трудно не влюбиться. Кроме того, голубоглазый кэналлиец — это почти то же самое, что черноглазый южанин. Девчонка, которую ты зубами вытаскивал из гоганского борделя, была рыжей. Подозреваю, некоторая нежность к этому цвету у тебя осталась. Лулу! У тебя где-то под рукой кошкин пульт, выключи это мяуканье. И иди сюда.
— Не могу, — мрачно сказал Лионель. — Рога за потолок цепляются. Лео, я даже представить себе не мог, что ты на такое способен. Хорхе, тем более ты. Ты же не спишь с женатыми, моральный образец?
— Да, по одному было бы нехорошо, — согласился Леонард. Скулы у него горели, глаза светились то ли собственным шальным светом, то ли отражали мерцание гирлянды. Когда он привстал на цыпочки, чтобы коснуться губами рта Хорхе, она заиграла «Создатель заповедовал любовь». — Ты пахнешь им, — шепнул он и добавил со странным удовлетворением: — Все-таки вы оба врете мне.
— Еще нет, — тихо ответил ему Лионель, прижимаясь щекой к рыжим волосам. Одной рукой он удерживал Леонарда за плечо, вторая легла Хорхе на талию. Хорхе закрыл глаза. Под веками плясали цветные пятна от мигающей гирлянды, что-то отчаянно мешало вдохнуть: то ли колотящееся в горле сердце, то ли губы Лионеля, перекрывшие ему кислород. Он резко выдохнул, открыл глаза и шагнул назад.
— Нет. Лео, я от тебя под багряноземельской наркотой отбился, семнадцать километров на себе тащил и вытащил, потому что я понимаю, чем свое отличается от чужого. Я не намерен сейчас на ровном месте…
— А чего еще я не знаю и почему? — тихо спросил Лионель.
Гирлянда наконец замолчала и только переливалась россыпью голубых капель.
— Да как мне надоели эти танцы-то! — прошептал Манрик и принялся расстегивать рубашку: светло-розовый, удивительно шедший ему оттенок в полумраке казался серым. — Что мы делаем, когда я не могу напрямую докинуть тебе припасы, стрелок? Оставляем умирать одного в пустыне? Или задействуем третью сторону, десятую, шестнадцатую, сколько надо, Кэртиана круглая, нет дороги слева — найдется справа!
Хорхе посмотрел на Лионеля. Тот ответил ему долгим нечитаемым взглядом. Звякнула пряжка ремня. Леонард стянул брюки вместе с бельем, отшвырнул их в сторону и лег, закинув руки за голову и потянувшись, на отчего-то разобранный диван перед экраном, торчащий, по странной олларианской моде, посреди гостиной. Подсветка в пустом аквариуме мигнула и погасла. Лионель не сводил глаз с Хорхе, а тот смотрел на Леонарда. Ни широкоплечим, ни мускулистым рыжий не был, всего лишь крепким и подтянутым... и холеным. Обнаженная кожа матово блестела, никаких несовершенств, ожогов или шрамов. Можно было бы даже, обманувшись внешностью, вообразить, что смотришь на питомца, прихоть влиятельного дипломата: молодого, красивого и сильного домашнего кота, но Хорхе помнил Зегину, где Леонард бил, когда нужно было бить, и не боялся потом смотреть на дело рук своих. Хорхе кивнул сам себе, прислонился к прозрачной перегородке, отделявшей гостиную от лестницы на второй этаж, сложил руки на груди:
— Что ж, это, безусловно, красиво. Это очень красиво. А теперь, Ли, — он перевел взгляд. — Твой ход. «Это мое?»
Лионель покачал головой.
— Нет, и никогда не было.
— Ни кошки не понимаю, — признался Хорхе, с силой прижав ладони к вискам. — Тогда правила, пожалуйста. Если вам нужен кто-то менее занудный, ищите другого. Я всё-таки стрелок. Три недели подготовки — один выстрел. Где проходят границы?
— Правила, ну конечно, — Леонард засмеялся. — Чтобы нарушить Устав, надо его знать.
— По крайней мере, иметь, — осторожно вставил Хорхе.
— Здесь, — спокойно сказал Леонард и провел рукой по своему телу от плеча до бедра. — Границы проходят здесь. Это, как ты выразился, мое. Не твое и не его. Так понятнее? Решайся, я начинаю подумывать снизить тебе финансирование на новые расчетки, ты все равно с такой скоростью не соображаешь.
— Лео, — с нежностью сказал Хорхе. — Ну наконец-то. Шантаж. Ты и так нас тут всех держишь за яйца. Ты сильный. Ты самый сильный. Но фантазии и реальность различаются примерно как тир и пальба в густонаселенном городе. Кроме того, я стою дороже. Как минимум, два комплекта расчеток.
— Твердо решил провести всю жизнь в тире? — уточнил Леонард.
Хорхе потряс головой и поднял глаза на Лионеля. Тот безмятежно улыбался.
— У тебя по-прежнему железная выдержка, Хорхито. Стоять вот над этим и препираться из-за денег — я потрясен.
— Я тоже, — сглотнув, сказал Хорхе. — Во-первых, деньги-то все равно у него. Во-вторых, не могу поверить, что ты, ты, Ли, до этого дорос. Столько лет тренировок этой самой моей выдержки! Что, и никаких «будет так, как я хочу», «я лучше знаю, что тебе делать», «я уже все за тебя решил» и что там еще?
— Не помнишь уже, что там еще? — сочувственно спросил Лионель. — А раньше страницами нараспев мог перечислять все обиды. Перерос? Изломное чудо!
Руки у него дрожали гораздо сильнее, чем тренированный голос, годами отточенный рабочий инструмент. Сплетя их пальцы на груди у Леонарда, Хорхе поймал другой рукой его за волосы, оттянул назад.
— Ты сознание не потеряешь? Страшное дело — сбывающиеся мечты! Зато потом, говорят, сразу отпускает. Свобода!
— Ответственный ты наш! А сам? — вернул Лионель, задыхаясь.
— Вот поэтому здесь я, — вмешался Леонард, прижимаясь губами к груди Хорхе. — Хоть кто-то должен быть с холодной головой.
Хорхе посмотрел на Лионеля, нахмурившись.
— Он сказал «с холодной»?
— Он сказал «с головой», — согласился тот.
Гирлянда замерла на мгновение и начала переливаться россыпью голубых искр.
***
В комнате Арно было холодно, как в ночной пустыне. Мальчишка распахнул окно, пытаясь, видимо, избавиться от мучающего похмелья и его ароматов. Он лежал, скорчившись и обхватив коленки руками, на неразобранной постели, и тихонько присвистывал носом. Сброшенное покрывало валялось на полу.
— Простите, эр Хорхе, — пробормотал он, когда дверь открылась. — Мне нехорошо, но это быстро пройдет, я к обеду уже буду в порядке, вы не волнуйтесь. Прос…тите!
Хорхе закрыл окно, подошел и сел на пол рядом, привалившись спиной к краю кровати. Болело все тело, мозг упорно отказывался принимать действительность за реальность, и капитан кэналлийских стрелков вполне допускал, что и сам валяется сейчас с тяжелой интоксикацией где-нибудь на мозаичных полах дворца очередного владыки пустыни, пуская слюни и теряясь в счастливых несбыточных мечтах.
— Молодец, что пришел домой, — сказал он, протянув ладонь вверх. Арно судорожно вцепился в его пальцы. — Тошнило?
— Д-да, эр Хорхе.
— Что пили?
— М-марикьярский портвейн, потом кэналлийское, потом надорский джин…
— Арнау! — изумился Хорхе.
— Простите, — прошептал тот. — Я… ну просто…
— Считаешь, что сердечные раны можно залить вином и джином, потому что так делают пафосные дураки в романтических книжках, которые ты читал. Ты меня видел когда-нибудь пьяным? Или просто пьющим?
— В-вам нельзя, вы с шадами работаете, — прошептал Арно. На руку Хорхе что-то капнуло. Стекло по длинному прямому носу, так напоминающему другой точно такой же, и капнуло.
— А друзья? — спросил Хорхе. — Помогли?
— Да у них у самих то же самое, — всхлипнул Арно. — Что они могут? «Ой, да она просто дура», — передразнил он и тут же спохватился: — Простите, эр Хорхе, я помню, что вы говорите всегда сохранять достоинство.
Хорхе негромко хмыкнул. Что там у Бласко «то же самое»? А у Константина? Ладно, всему свое время.
— И что же она? — спросил он. — Просто дура?
— Нет! — выкрикнул Арно, привстав. — Она, то есть, ну, человек, которого я люблю, просто выбрал другого… человека! Я… я надеюсь, что он его любит и счастлив.
— Конечно, любит, — сказал Хорхе, поглаживая его пальцы. — И конечно, счастлив. Чтобы отказаться от такого, как ты, Арнау, нужно быть совершенно безрассудно, по уши влюбленным! Настолько, чтобы никого и ничего вокруг не видеть, не замечать и не понимать или, даже понимая, не иметь никаких сил поступить по-другому. Первая рана — самая глубокая, но со временем затянется и она, а поверх будут другие. Много других.
— У вас не так, — с отчаянной смелостью заявил Арно. Как человек, прыгающий на Излом в ледяной Данар. — И у моего брата не так.
Хорхе откинул голову назад, посмотрел в его опухшее лицо с мрачно поджатыми губами и улыбнулся.
— Хороший способ сказать «Я все знаю». И довольно деликатный. Я оценил. Да, некоторых убивает с одного удара. Молнией между глаз. — Он изобразил сжатой в кулак рукой что-то больше похожее не то на удар кинжалом, не то на падение метеорита, засмеялся и встал. — Поднимайся, мой благородный герой, и топай в контрастный душ. Пойдем лечить твое похмелье кагетской кухней, потому что ни один народ в Золотых Землях не умеет справляться с ним лучше. Будет тошнить — не держи в себе. Помочь дойти?
— Я сам, — прогнусавил Арно и шмыгнул носом. — А вы… ну… с Лионелем… правда, что еще с Лаик?
Встал он резко, и его, разумеется, сразу повело в сторону. Хорхе подхватил его под локоть одной рукой, другой доставая провибрировавший в заднем кармане телефон. Смотрел тессорий с экрана сурово, неподкупно и как человек, заранее отказавший всем во всех прошениях до следующего Излома, а вот текст был… непривычно искренним? обеспокоенным? теплым?
«Все в порядке?» — спрашивал утром третьего дня Излома в Олларии тессорий Леонард Манрик командира спецподразделения талигойских сил в Багряных землях Хорхе Дьегаррона. Талигойский посол в Дигаде Лионель Савиньяк все свои сообщения начинал со слова «Задача».
Все в порядке? Все в порядке? Все в порядке с тобой?
Нет.
— В душ, — скомандовал Хорхе, втолкнув растрепанного, пропахшего сигаретным дымом и вином мальчишку в ванную. — Дверь не закрывать. Блевать не стесняться, с кем не бывает. Десять минут на приведение себя в порядок, отсчет пошел. Да. Мы еще с Лаик. Страшно представить даже, сколько времени потеряно.
«Я заеду вечером, Лео? К вам?»
«Ты можешь вернуться вечером. Мы ждем».
Хорхе затолкал телефон обратно в задний карман и прижался взмокшим лбом к дверному косяку. Возвращаются домой — солдату это известно лучше всего. Домой.
Телефон снова завибрировал.
— Как Арно? — спросил Лионель совершенно обычным, холодно-недовольным голосом. Он никогда не здоровался и начинать, судя по всему, не собирался. Не то чтобы в его жизни многое изменилось, ведь так?
— Скажи-ка мне, Ли, — Хорхе побарабанил пальцами по пыльной столешнице, прислушиваясь к тому, как разбиваются о кафель струи в душевой. — А ты совершенно случайно не сформировал своему брату какое-то романтическое представление о привязанностях, зародившихся в Лаик и отравивших потом всю жизнь, то есть придавших ей восхитительный оттенок трагизма?
— Я должен подумать об этом прямо сейчас или еще есть время? — спросил Лионель.
Хорхе включил телефон Арно. С заблокированного экрана на него смотрели лицо брата и второго, рыжеволосого мальчишки, племянника Лео. Обеспокоенные сообщения начинались с восклицательных знаков. Хорхе вздохнул и перевернул чужой телефон экраном вниз. В принципе, все, что нужно, он узнал, а читать в любом случае не собирался.
— Если и есть, то, боюсь, немного, — сказал он и отключился, как только вода в душе перестала течь.