Work Text:
Отдыхающие протягивали мне воду с MDMA
Говоря «Эй, парень, не будь ты таким серьёзным»
Последний год на земле — Макулатура
Вода, ещё недавно портящая трубы, а теперь переливающаяся за края мутного стакана, совсем не помогает избавиться от горечи, уничтожающей язык. Деклан сказал, что Рэйф должен тут быть. Деклан сказал, что Рэйф просто обязан посещать каждую вечеринку, о которой только слышит. Деклан сказал, что это полезно для актёра.
Во всех смыслах.
Он сказал именно так или Рэйф просто неправильно интерпретирует слова взрослых. Насколько, конечно, можно считать взрослым человека, который всего на девять лет старше.
Насколько, конечно, правильно трактовать предложение «потусоваться» как «Рэйф, проглоти эту неизвестную таблетку, врученную тебе неизвестно кем, потому что ты не ссыкло». Вода, ещё недавно склеивающая дурацкую рубашку и его бледное тело теперь догоняет горечь в желудке. Догоняет эту... О, что бы это ни было. Такое цветное, крохотное, детским воспоминанием бегущее по сухим рецепторам.
Действие ещё началось или уже подходит к концу? Как долго действуют наркотики? Может быть, они, как оргазм, до смешного коротки, и поэтому их употребляют всё больше и больше? Он ведь не знает. Это его первый яд, выглядящий как лекарство и поданный как десерт. Первая минута. Первые десять минут. Первые полчаса? Не прошло и пяти, кажется, но пот уже смачивает виски гадким возбуждением, а запястья кажутся ужасно лёгкими от отсутствия циферблата. Ему стоило бы обзавестись часами.
Чтобы тревожные судороги перебили настоящий эффект должно было пройти минут двадцать. Так ему сказали. Впрочем, про избавление от ужаса, перематывающего глотку синтетической верёвкой социальной тревоги, Рэйф додумывает сам.
— Сколько?
Загорелые и где только? на улице целыми днями дождь пальцы ложатся на пыльную полку, прямо около его косо оставленных локтей. Рэйф не знает, что и думать, не знает, о чём именно спрашивает этот парень, тянет честное:
— Две.
— Э?
— Что?
Он правда не понимает. Это звук, приглашающий продолжить так скучно начавшийся разговор? На театральных тусовках, как Рэйфу когда-то казалось, нужно листать сценарии, болтать до сорванного голоса, демонстрировать свои посредственные таланты, чем громче, тем лучше, вдруг кто заметит и куда порекомендует...
— Экс-ти-эс?
— Что?
Последнее, кажется, вполне реализуется. Просто Рэйф за углом, оформленном рваными обоями, почти ничего не видит. Сценка, к тому же, заканчивается — на пол падают громко шелестящие красные тряпки, взятые, кажется, заместо крови. Цирковое представление, кончающееся у длинных-длинных ног, обтянутых чем-то... Не разобрать! Что же они ставят? Кого судьба свела в могилу неудачным смехом премьера, обернутого безобразием не его пола тряпок?
— Адам?
Они уже знакомятся? Странно. На прошлой аббревиатуре Рэйфу показалось, что речь про таблетки. Впрочем, если здесь так принято...
— Рэйф.
Серые не по цвету, но по какой-то своей невзрачной сути Рэйф не хочет на них смотреть! Рэйф хочет, осторожно прижимая отваливающиеся обои, заглянуть за этот угол, узнать, какого чёрта там происходит и отчего по полу разлито столько тканевой крови глаза почти закатываются за верхние веки.
— Ты странный. Впервые вмазался?
— Нет.
Его призвание, он так уже решил и отступать поздно, а даже если не поздно, то лучше не делать этого сейчас, актёрская игра — профессиональная ложь, отчего бы не соврать и сейчас? Он уже опытный, хоть голос звучит неуверенно, он хочет звучать грубо, а звучит по-английски тонко, но неужели заметна эта ничтожная шероховатость неправды по лёгкому колебанию волны его голоса? Он не настолько безнадёжен.
Ему говорят, что совсем наоборот.
— Будешь? — Незнакомец поджигает что-то, не поднося набитую папиросную бумагу к его лицу, когда предлагает.
Удивительно, какой шумной может быть зажигалка. Какой приятной может быть подожённая... Рэйф не уверен, что это. Трава? Наверное. Наверное. Точно не обычные сигареты, и в коридоре так душно, а говорить так неинтересно и угощаться с этого малоразговорчивого рта ему совсем не хочется. Хотя косяк попробовать совсем не страшно.
Со рта, который его заинтересует чуть больше, чем этот. С перепачканого тяжёлой, пудровой помадой рта признанной актрисы, например, или...
— Нет. Пока что нет. — Он добавляет это ужасное «пока что», словно неполный отказ отрисует в чужой голове небольшой пьедестал, на который его непременно поместят. Он такой же, как все здесь, такой же и его руки не слишком трясутся чтобы принять сигарету. — Кто этот парень? К которому все так... Липнут.
Удивительно, что это парень, но, кажется, именно его руки заставляли бултыхаться звучное последствие ранений. Его тонкие пальцы, которые, если только он их опустит, окажутся посередине скрытого блеском бедра, что немного длиннее, чем его уродливые джинсовые шорты. Его волосы, которым будто не хватает длины, которые всё тянутся и тянутся к открытым плечам, напоминают женские локоны. Совсем немного, но...
Рэйф где-то его видел. Точно не вживую. В каком-то другом измерении, для которого и предназначено это лицо, на помятом плакате, чуть выступающем белом экране, сбоящей матрице телевизора, совсем не лично. Возможно, во сне, в одном из тех, где сама природа предаёт тело, заменяя прелестную даму прелестным, но лишенным всякого...
— Тебе лучше использовать словосочетание «будущая большая кинозвезда».
У него выразительные брови и неестественно блестящие губы. Тонкий слой помады, похоже. По нему обворожительно рисует дешёвое шампанское. Морщинки у самых глаз складываются легко, почти игриво, совсем незаметно издалека. Актёр кино.
Совсем не актёр театра.
— Так он...
Аристократ? Вряд-ли. Не сказать по походке, не хватает повадок. В избытке отсутствие манер, позволяющее так беспечно упускать из рук прохладное горлышко грязной от обилия отпечатков бутылки. Так ведут себя только простаки, выбравшиеся в люди, Рэйф знает.
Рэйф ведёт себя прямо противоположно.
— Дэниел Дэй-Льюис. Играл уже в фильмах пяти, кажется. Да! — Слишком глубокий вдох косяка не оканчивается облаком дыма. Неужели всё оседает в лёгких? Как соблазнительно попробовать. Если бы искушение было в руках чуть более изящных... — Больше чем у... Всех остальных тут, вместе взятых.
Талантлив или везуч. Или что-то другое, объясняющее заодно этот броский грим и звонкие сетчатые колготки, оцепившие ноги.
— Ну, толстая дама ещё не спела. — И если это опера, насколько его ещё хватит выступать по мелким театрам, не отсвечивая на тысячах экранов? Рэйф предпочитает об этом не думать.
Рэйф думает о том, что в той комнате, которую почти безуспешно пытается покинуть единственный человек, который вызывает в нём хоть какой-то интерес, меньше кислорода, чем тянущейся длинными облаками сативы. Может быть, если пересчитывать в штуках, там больше таблеток, чем украшений. Больше интересного, чем в любой другой комнате этого дома.
— Веришь в паранормальное?
— Нет. Я и в бога не верю.
Точно не сейчас, когда, ведомая всеми законами физики бутылка шампанского всё же выскользает из подрагивающих рук в чьи-то более ловкие. Чистая наука, ничего божественного, кроме силы так сточившей лишнее мясо с острого лица. Его наверняка ждёт большое будущее, сейчас путающееся ровным полом под неустойчивыми ногами.
— Зря. Мне кажется, пока он снимался в море, его покусали сирены и теперь он такой везучий.
— Сирены?
Приносят ли сирены удачу? Наверное, нет, да и на греческого героя Дэниел совсем не похож. Может быть, в дурманящем дыме Рэйф что-то упускает, но с каждым вдохом, не выжигающим, но мягко опаляющим лёгкие, это всё менее важно. Сирены — совсем неподходящие существа, они крылаты, а в тонкие руки не вдеть перьев, не удержатся. Зато по длинным ногам выписать чешуёй.
— Или русалки. — Собеседник, чуть жалеющий Рэйф слышит в голосе призвук натуральной скуки, так скучают коллеги, шибко занятые своей ролью о разговоре, закашливается, не выпуская косяка из рук. Ещё немного и задохнётся. — Злые русалки.
— Русалки? Он похож...
Догадка не бьёт радостью по голове, селит странный страх где-то под черепом. Рэйф проводит рукой по зеркальцу, которое до этого было незаметно, оно совсем крохотное и лежит вовсе не забыто. Оставлено. Так оставляют вещи, за которыми возвращаются. Он ведёт по двум сколам, впрочем, может, это всего-лишь царапины. Зеркало точно не дамское, два скола — как актриса такое потерпит? Для чего же ему вести по этим острым линиям, это же так опасно. Плеснуть голубой кровью перед русалкой? Нравятся ли им аристократы больше обычных людей?
Акулы чувствуют каплю крови за сколько-то-там метров, Дэниел поднимает голову, остановившись в нескольких шагах от несодеянной раны.
— Выглядишь... — Он высматривает что-то в белой рубашке и тёмных брюках. Что-то, что приклеит намертво его мутный взгляд к самому простому на свете виду. — скучно.
Рэйф знает. Может быть, поэтому проглотил таблетки. Человека красит дело, а его сумасшедшие поступки, которые ещё не пресекли черту острых зубов, могло окрасить только это потерявшееся в кровотоке вещество. Его выглаженную рубашку и мокрые от дождя брюки, странноватую прическу и неприятный смех, всё можно исправить медикаментозно, он уже это сделал, почему же он вынужден слышать это ужасное слово «скучный»?
Адам, хотя его, наверное, зовут совсем не так, уходит на кухню. Или это ванная. Между кухней и ванной так мало различий, везде стоят раковины, теперь переполненные желчью с разных пузырей. Неужели Дэниел настолько известен, что может выбирать из льстящих глазниц а не присмыкается перед каждым нечаянно обращенным на него вниманием? Проигравший покидает поле его зрения.
Победивший Рэйф отводит взгляд.
— И я совершенно ничего о тебе не знаю.
Он улыбается, недолго и неясно. Выражение, достойное нескольких покушений, изрядно повышающих цену. Может быть, это флирт? Тогда, не всегда эффективный; не каждому понравится превосходство, наждачкой легшее на этот язык, выписывающий унизительные слова.
Рэйф не может решить нравится ему или нет. Где-то в грудной клетке беспокойством шатается крохотная мыслишка, что таблетки заводят, а не только успокаивают. Всего-лишь мыслишка, этим языком точно можно бриться, это не фигура речи, так и хочется ощутить на собственной мягкой челюсти.
— Я... — Хочется съязвить в ответ. Но местоимение, давшееся с таким серьезным усилием, не даёт сказать ничего больше.
«Я о тебе тоже». Но он ведь знает. О тебе так тихо говорят, что я так ничего и не разобрал. Ничего не понял. Так много говорят, что информация переполнила мозги и вытекла с первым упоминанием по вискам сладким следом. Комплиментарным следом, слижи, наверняка понравится.
— Кроме одного. — Дэниел поднимает ладонь, и на указательном пальце сверкают две тонкие полосы почти незаметных белых царапин, которые кажутся Рэйфу знакомыми. Наверное, только кажутся. — Мне сказали, что ты играешь Ромео.
Он Меркуцио. Поэтому беспокойным озерцом крутилась под ним эта красная тряпка, изображающая кровь. Он недостоверно, но, если призадуматься, довольно узнаваемо изображал смерть, которую Рэйф сотню раз видел у своих ног, режиссерской мыслью вбитых в дерево театральной сцены, но так и не узнал вдалеке.
— Играю.
— А чего же ты не подошёл к своему старому другу? — С каждым новым словом между ними всё меньше расстояния метафорического, с каждым шагом — вполне реального. Дэниел подозрительно спокоен и вполне очевидно ужасно близок. — Пришлось ставить всё так будто я погиб не из-за тебя, а по собственной воле. Это искажает замысел произведения. — И всё наклоняется, наклоняется, кислым запахом шампанского занимая носоглотку. Шепчет неужели серьезно: — Поцелуй меня.
Рэйф смотрит вниз, не может поднять глаз, слишком стыдно, слишком всё чудно, как во сне, он всматривается в колготки, вместо таких привлекательных, но всё же правдоподобно мертвенно блестящих губ. Смотрит на тонкую, шершавую сетку, ни то голубого, ни то серебряного цвета — разбитое в пыль зеркало, отражающее всё мужское, втертое в определенно женское, растянутое крохотными нитями поверх тонких нитей вен.
Сексуально, как и его предложение.
— Что?
Лучше бы его ужасный рот, минуя мозг, произносил отказы а не это жалкое вопрошание, вынуждающее повторить.
Рэйф всё смотрит на колготки, не в лицо, которое предлагает, на ноги, которые так уверенно стоят на земле, предлагая такие непотребства. Сетка всё больше напоминает чешую, Рэйф боится, что утонет, а кругом нет воды, но так хочется пить. Временно его стакан, кажется, уже давно сросся сколами с другой посудиной. Новый придется искать с чрезвычайной осторожностью, а то морские силы подчиняются... Этому голосу, что бьётся по его перепонкам, как по толще воды:
— Поцелуй меня, Ромео!
Этим словам, которые Рэйф слизывает с холодных губ. Впервые мужских, впервые настолько холодных, впервые с таким желанием, которое пробирается к языку, толкающему чужой, которое наливает руки жаркой кровью, бурлящей от царапающего пояса вызывающих шорт, которое стучит по вискам безумием, не встречающим безумия в ответ.
Дэй-Льюис отвечает — мягким движением широкой улыбки. Не отстраняется, чтобы сказать, тянет каждую претензию о посягательстве на шекспировский текст, тянет так, что Рэйфу хочется вцепиться в эти губы ещё раз:
— В лоб! — Смех заставляет дрожать его ресницы, странно, но не грудь, Рэйф чувствует, прижимаясь непозволительно близко к мертвецки спокойному сердцу. Рэйф засматривается, заворожённый глухим смехом, совсем не ощущает рук, муренами обводящих его торс. — Мальчик, это очень плохо. Ты совершенно не умеешь входить в образ.
— В образ Ромео? — Ему стоило бы возмутиться остатками трезвости ума, но в отражении этих чёрных, бездонных глаз, он видит себя бесповоротно пьяным. — Я играю его уже...
Тумба перестаёт впиваться в его бёдра, стена, дверной косяк, Рэйф не может сказать, что доверяет, но раньше как-то танцевали, вверяя свою спину во владение партнёра, не убьёт же его крохотное доверие сегодня? Под спиной кровать, так удобно, что, кажется, он не только что на неё опустился, а уже давно облюбовал всем своим уставшим телом.
Кажется ведь?
— Это твой первый раз? — Как плохо это звучит. Так же, как когда мягкая плоть комнаты поглощала его розовые щеки, когда девичья насмешка так гадко перебила вопрос первый ли это его раз... Это никогда не спрашивают с восхищением, это всегда смех. Дэниел уточняет, совсем не помогая: — Ты никогда не пробовал?
— А что я попробовал? — Это должно звучать вызывающе, но звучит так испуганно.
Он может встать и уйти, о, наверное, может, но мужской поцелуй, который он так безнравственно попробовал, совсем не отличается от женского. Его возбуждение, жаром занимающее все мысли... Нет, это — уже отличается, ещё ни одна девчонка не заставляла его так задыхаться, ещё ни одни мягкие дамские руки не заставляли его вспоминать тяжесть молитвы на прикушенной губе.
— Экзтази. — Экстази. Э. Экс-ти-экс. Так называется наркотик, от которого он сходит с ума. Странно, вылеживая место на кровати, пропахшей отпечатком лёгкого тела, Рэйф думает, что имя этому веществу — Дэ... — Это даже несерьёзно... Экстази, я имею ввиду. — Дэниел не стягивает никакого предмета одежды, просто шарит руками, так отстраненно, что хочется призывно к настоящему прикосновению взвыть. Рассказывает так отстраненно, будто не о ком-то другом: — Я знаю одного мужчину, который всегда таскает с собой купюру для порошков, как настоящий джентльмен. Это серьезно.
Как он смеет думать о чём-то ещё? Рэйф целует очередной царапающий смешок, сдирая зубами масло лёгкой помады с чужих губ. Мысли наступают друг на друга. На купюре изображена королева или американский президент? Они трахались, он и этот мужчина? Этот обладатель попорченной белым купюры — он тоже страдал, так же как Рэйф сейчас, вымаливая эрос там, где над Дэниелом берёт верх празднословие?
— Что в этом... — Он разводит ноги в приглашающем жесте, как в замедленной съёмке наблюдает за весельем, с которым Дэниел занимает ничтожно малое место слева от него, не забирая так легко предложенное. — Джентльменского?
Это как носить серебряную вилку в кармане нагрудного пиджака для своей пассии. Вилку для трапезы, которая не удовлетворяет голод, а лишает его, которая кормит жирные, вздутые волнистыми шмотками мозги, вместо дребезжащего икотой желудка. Это не благородно, наркотики ведь убивают, Рэйф это чувствует по себе сейчас, но так романтично...
— Забота о других. — Он выдерживает паузу, свойственную только серьёзной драме. Размышляет о чём-то, или очень правдоподобно делает вид, что размышляет. — Если ты молодой, красивый и во всём этом творческом классе... — Дэниел берёт его за подбородок, высматривает все черты, которые перечисляет, как жюри на провинциальном конкурсе жмёт за личико породистую собачку. — Ты обязан пить вино, дуть опиум и... И что-то ещё.
Его рука змеёй, нет, пятью худыми змеями сразу заползает Рэйфу в волосы. Горячо, горячо, ужасно горячо, хотя его пальцы всё ещё холодны, а губы до неприличия медлительны. То на щеке, то по кадыку, совсем незаметно теряет свою петельку верхняя пуговица, держащая накрахмаленный воротничок. Рэйф тянется к губам, до насмешливых судорог лёгких намереваясь ни то съесть, ни то скинуть Дэниела с кровати.
— Что-то ещё? — Рэйф вытирает беспокойные губы рубашкой, которую уже совсем не жалко. Слишком много слюны, когда он хочет сказать это прекрасное слово. — Трахаться?
Он так вовлечён, что наверняка выглядит глупо. Весь этот румянец, пятнами бегущий к самому возбуждению, тяжёлое дыхание, которое больше напоминает болезнь, кровь, которая облюбовав самые кончики ушей, шепчет то неприличное, о котором он ещё не успел подумать.
— Любить.
Любить. Рэйф смеётся, не как Дэниел, нет, по-настоящему. Он не может говорить это серьёзно, он, столь часто играющий в кино, столь успешный на другой сцене — нет, не может предаваться детским сказкам о любви, созданным человечеством лишь для продажи бесполезных элементов декора.
— Выглядишь как русалочка, когда говоришь... Такое.
Только выглядишь. Не можешь ведь по-настоящему в это верить.
— Да? Может быть, я и есть. — Говорит так загадочно и, в отличие от Рэйфа, не вытирает губы. Слюна поблескивает на двух тонких царапинах, так ужасно близких к уголкам приоткрытого рта. Старых царапинах, новые от незнакомых прежде зубов наливаются кровью, так контрастирующей с болезненной бледностью скул. — Ищу того, кто спасёт меня, вместо принца из-за которого пришлось выйти наружу. Хочу заполучить ноги взамен этой гадкой чешуи. — Рэйф чувствует острое колено на своём бедре, колено, перетянутое материалом, вызывающим зуд даже сквозь новенькие брюки. Или это просто нервное. — Поможешь мне?
Слишком завуалированное предложение заняться сексом. В витиеватости слов Рэйф слышит приглашение вгрызаться зубами в мясо через эту ужасно красивую сеть. Если от рыбы человек сыт весь день — от красоты он голоден до окончания своего короткого века.
От того и беспощаден, как умирающий, дорвавшийся до трапезы. Рэйф ранит пальцы до болезненных вмятин от железной молнии, наблюдает за молчаливым, лишенным всякого всхлипа, позволением стянуть до колен шорты, порвать до смешных овалов эти преступно красивые колготки, чтобы проглядывали по пузырчатому морю островки белоснежной кожи. Позволением застыть ему в стыде перед бельём, ведь оно мужское, совершенно мужское...
— Что за принц?
Тот смельчак, что наверняка это уже проделывал. До него. Рэйфу стоит храбрится, стоит натянуть на себя личину всех этих отважных принцев, рыцарей и королей, победивших дракона стыда перед похожей плотью. Стоит закрыть глаза, бесстрашно касаясь губами там, куда проложили путь его собственные трясущиеся пальцы, пробовать на вкус не глядя, только отдаваясь хватке, которая вовсе не направляет, а так бездумно гуляет в его мокрых волосах.
— Я не буду такое тебе рассказывать. — Дэниел говорит это слишком серьезно, чуть ниже, чуть глубже, почти тем же голосом, что сопровождал к полу холщовую кровь умирающего Меркуцио.
Чуть глубже мягкой рукой занимает собой чужую глотку. Рэйф не против, ему нужно подавиться, прямо до сладкой, жаркой смерти, лишь бы не встретить утро в этом новом теле, которое оставило приличия между нёбом и языком сразу двумя таблетками экстази. Лишь бы не помнить свои попытки в тишину, обходящие выпирающие вены, не помнить свою голову, прижимающуюся к отпечаткам шорт на мягких бёдрах.
— Но ты начал.
Рэйф не упрекает, не может, просто не может позволить себе конфликт, отрываясь от причины своего сумасшествия. Не может, пока его собственная молния расходится под умелыми руками, пока Дэниел берёт его возбуждение в ладонь, аккуратно, как гурман опускающий горячую ложку под сахарную корку. Пока он не говорит молчать, хотя Рэйф знает, что, наверное, стоит. Что за стенкой трясутся в алкогольном и не только угаре, что по этой стене передвигаются, слыша каждый шорох, посмевший коснуться её с другой стороны. Что каждый его стон отдаляет его от того, зачем он сюда вообще пришёл.
Полезные связи, обмен актерским опытом, звуки тонут рядом с Дэниелом в мокрой от пота простыне, Рэйф кусает тень теперь очень знакомого тела заводясь от этого, кажется, ещё сильнее.
— Имею право не заканчивать. — Вместо того, чтобы держать — он сжимает, вместо рассказа — продолжает пытать домыслами. Шепчет, слишком жарко, неуместно жарко для своих холодных губ: — В отличие от тебя. Если хочешь...
Желание — второстепенно. Точно второстепенно над тонкими пятнами, одновременно черными, тёмно-зелёными, синими, разноцветным коктейлем бегущими перед глазами. Извещающими об окончании ровно в момент, когда ему предлагают закончить, пятнами, пульсирующими по всему телу от кончиков пальцев до низа живота, от шеи до кончика языка, изнывающего от потери терпкого веса, ещё недавно прилегающего к глотке.
— Ты помнишь моё имя? — Не вопрос, унизительный хрип, довольством окрашивающий беспокойство. За Рэйфа говорит что-то, оставшееся после разрушения сосуда, контролирующего его бесконечный поток дурацких дилемм.
— Ты не называл.
И я не тот самый, чтобы ты выучил, даже если бы услышал. Рэйф кусает язык, чтобы смолчать, чтобы если он и посмеет открыть свой непослушный рот, оттуда полилась кровь, но не эти дурацкие слова. Лишь бы кровь, заново делающая из него беспомощного мальчишку, прямо там, чуть ниже пояса, так нелепо подготавливающая его ко второму раунду, прилила к мозгу, к лицу, которое Дэниел так коварно приподнимает.
— Разрешишь остаться в сладком неведении?
***
— И больше ты никогда его не видел?
Беспокойный кончик чужой сигареты движется так часто, что Рэйфа начинает тошнить. Гадкое послевкусие рассказа помноженное на кислоты вспененных остатков темного пива, неозвученные подробности, жарким комом перекрывающие кислород... Ему стоило бы заткнуться, ещё в момент, когда поделиться этой историей показалось отличной идеей. Хорошо, что это было не интервью.
— Я видел его сильно чаще, чем мне того хотелось, все эти афиши и... — Все эти кино-штуки. Между театром и кино Рэйф, конечно, не задумываясь, выберет кино. Никогда больше не увидеть его — лишь приятный бонус тяжёлой любви к театральным подмосткам. — Телепрограммы. Я думаю, ты знаешь.
Он, имя которого, в качестве мести, так и не посмело сорваться с губ, смоченных Гиннесом, популярен. Стоит это сказать, это ведь совсем не секрет. У него есть Оскар, скажи, скажи это, это совсем не унижает достоинства, так трястись от рассказа о никому неизвестном лауреате. Это имя надо выплюнуть, чтобы оно в конце концов лишилось над ним всякой власти, выплюнуть прямо сейчас, оставив всякий страх, оставив гадкую боязнь показаться нелепым перед тем, кого хочется поцеловать не после, а вместо приёма таблеток.
— В каждом блеске рассвета, свете луны, луче солнца... — Лиам тушит сигарету, меняя одну бумагу на другую. Тонкую папиросную на грязную газетную, праздное времяпрепровождение на вполне серьёзное дело. — Военном параде?
— Что?
В каждом глотке шампанского, горьком привкусе медикаментов, в каждом случайном партнёре, пропадающем наутро, в пыли, покрывшей сценарные строчки, в витринах бельевых магазинов, везде, что противоестественно настоящей жизни.
Как военное знамя противоестественно каждой новой заре.
— Если нет, то это ведь совсем не часто. — Это почти утверждение, но не до конца. Тезис, против которого хочется биться. Мнение, с которым Рэйфу хочется не согласиться, мнение, которое обесценивает каждый замерший вздох перед очередным взглядом на лицо этого человека.
— Не часто?
Хочется сказать что-то обидное о том, что он-то наверняка никогда просто не испытывал гадкого чувства, когда тебя окружают свидетельства собственных прегрешений. Этих крупных, ужасно крупных прегрешений, которые напоминанием струятся по каждому экрану, свет которого только дотягивается до его глаз, и не только его, чуть получше вглядится прохожий — и всё о нём узнает, во всех подробностях, в каждом укусе, в каждой луже на простыне, в каждом спазме, прямо сейчас разливающимся по его лицу красным наказанием.
Лиам переворачивает страницу, сквозь очки глядя на какую-то чрезвычайно важную колонку. Спрашивает, наверное, чисто гипотетически, ведь не знает имени:
— Готов увидеть его ещё раз?