Archive of Our Own

 — У тебя действительно нет времени или ты боишься, что он тебя поймает? — спросила Сабина, закуривая. Георг почувствовал, что краснеет, — ничто не могло укрыться от её опытного взгляда.

 — Я боюсь, что он меня поймает, — признался Георг. — Кардинал Ратцингер создаёт впечатление очень, хмм, проницательного человека.

Сабина улыбнулась, прикрыв глаза, как довольная жизнью кошка. Кому, как не ей, знать о проницательности? Заводя эту интрижку, Георг надеялся, что будет спать с преподавательницей, а не со шпионкой, навыкам которой позавидовали бы в гестапо. Она говаривала, что двадцать пять лет преподавания научили её не только читать по глазам, у кого из студентов шпаргалка, но и раскалывать самых упёртых обманщиков.

 — Что ж, если это последний раз, — она сладко потянулась, окутанная сигаретным дымом, — иди сюда. Хочу запомнить этот вечер.

***

Дел у Георга действительно прибавилось, и, хоть основную работу всё равно делал Клеменс, он был загружен дни напролёт, хотя бы потому, что не сразу запомнил всё, что ему нужно было знать для работы секретарем. Георг просыпался ночами и мучительно вспоминал распорядок недели кардинала Ратцингера — не забыл ли он чего? Может, завтра утром нужно прийти в офис раньше обычного?

Конечно, главную причину, почему он хочет разорвать связь с Сабиной, он ей не озвучил, а состояла она в том, что Георг не мог позволить себе спать с женщиной, к которой ничего не чувствует, когда в его окружении появилась любовь всей его жизни. Одно дело встречать кардинала Ратцингера время от времени, пока учишься в университете, где он преподаёт, или работаешь в одном с ним подразделении, совсем другое — когда он подходит именно к тебе и говорит, что хочет, чтобы ты стал его секретарём. Георг думал, что умрёт от счастья, когда это случилось.

 — Вы, в конце концов, говорите по-немецки, — сказал кардинал, глядя на Георга так, будто тот был вкуснейшим блюдом. Боже. Боже.

Так он и оказался его вторым секретарём, и не то чтобы ему теперь удавалось видеть Ратцингера чаще — тот был вечно занят, и часто — не в духе.

 — Он плохо спит по ночам, — сообщил Клеменс, — и если ночь проходит особенно плохо, лучше ему под горячую руку не попадаться. Нет-нет, он не будет ругать вас, но вам будет плохо видеть, что ему плохо.

Георг очень-очень боялся расстроить кардинала, так что по утрам украдкой следил за реакцией Клеменса и копировал его поведение. В течение многих месяцев ему удавалось ни разу не расстроить Ратцингера. Тот иногда брал его с собой на мероприятия вместо Клеменса, и в таких случаях Георг не знал, кто волновался сильнее — он сам или Клеменс, который боялся оставить пожилого кардинала без своей поддержки хотя бы на секунду.

 — Умоляю, не забывайте, что после инсульта он иногда теряет равновесие, — наставлял Георга Клеменс. — Держитесь рядом.

Георг держался — возможно, даже ближе, чем стоило, а в процессе безнадёжно влюблялся в кардинала всё больше.

 — Как вам Моцарт, Дон Джорджо? — поинтересовался Ратцингер по дороге с совершенно утомительного собрания в курии.

 — Он великий композитор — как можно спрашивать! — ответил Георг, не раздумывая.

Кардинал мягко улыбнулся.

 — В одной церкви, — сказал он, — дают концерты, и на днях там будут играть Моцарта для кларнета. Не хотели бы вы сходить со мной? Монсиньора Клеменса утомляет классика.

Георг едва не задохнулся от восторга.

 — Конечно, ваше преосвященство, — пролепетал он. — Я, между прочим, в юношестве играл на кларнете.

 — Правда? — оживился кардинал. — Что ж, мы с вами можем составить дуэт, и даже если Церковь падёт как институт, заработаем себе на пропитание.

Георг рассмеялся, и на душе у него стало очень тепло от того, как мило кардинал позволял себе с ним шутить.

На вечер концерта Ратцингер отпустил водителя, так что до церкви они добирались на такси. Всё время концерта Георг украдкой поглядывал на кардинала — у того было невероятно одухотворенное лицо. В какой-то момент он, видимо, почувствовал на себе взгляд и глянул на Георга в ответ. Георг жутко смутился, но кардинал лишь мягко улыбнулся ему.

 — Зайдём поужинать? — заговорщицки предложил Ратцингер, когда они выходили из церкви после концерта, и вскоре они уже сидели в немецком ресторанчике, где кардинала явно знали и часто видели.

Проводив его до самых дверей его квартиры поздно вечером, Георг не мог отделаться от впечатления, что всё, что произошло, было свиданием. С его лица не сходила улыбка, и очень хотелось пуститься в пляс.

***

 — Не прово́дите меня домой, Дон Джорджо? — вежливо спросил кардинал в конце рабочего дня несколько недель спустя, едва выдав им последние распоряжения, и Георг подорвался с места, вероятно, с бо́льшим энтузиазмом, чем следовало.

Кажется, Ратцингер заметил это, так что тихонько улыбнулся.

 — Клеменсу нездоровится, — объяснил он, когда они уже сидели в машине. — Так что я выбрал попросить вас.

Георг покивал с важным видом, но на самом деле его снедало любопытство — неужели, Клеменс действительно каждый вечер его провожает? Георг помог кардиналу донести кипу книг и портфель до двери, но заходить не стал, как бы он его не уговаривал.

Сабина сказала бы, что он дурачок, раз отказался. Сказала бы, что он не понял намека, но Георгу хотелось верить, что никакого намека не было, ведь не может же он!.. Это же Ратцингер!

Однажды, когда влюбленность Георга заставила его оставить любые мысли о том, чтобы найти себе кого-нибудь на ночь, потому что это ощущалось, как измена, а Клеменсу пришлось уехать по делам, Ратцингер вновь попросил проводить его.

 — В этот раз вам придется зайти ко мне, — улыбнулся Ратцингер. — Я разучил пьесу Моцарта и хочу, чтобы вы послушали её в моем исполнении.

Георг ничего не ответил, потому что явственно представил, как умрет от восторга, едва услышав игру любимого кардинала.

Квартира его внутри казалась музеем пятидесятых: всё какое-то старенькое, простое, хоть и добротное, какое-то непрактичное. Георг умилился этому скромному и чуть побитому временем жилью, потому что оно будто отражало суть самого кардинала.

Ратцингер попросил Георга приготовить чай, ничего особенно не объяснив, и Георг принял это, как вызов: нашел кухню, поставил чайник на плиту, отыскал чай и заварник с выщебленным носиком. Он испытывал такое же благоговение, как в алтаре, ведь это была святая святых его возлюбленного. В какой-то момент он заметил, что за ним наблюдают, и правда — Ратцингер стоял в дверях кухни, без своей кардинальской сутаны, уже только в рубашке и брюках, и с улыбкой смотрел, как он справляется с заданием.

 — Вы пьете с сахаром? — уточнил Георг поспешно, чтобы не допустить неловкости.

 — Пол-ложечки — больше мне врачи не разрешают, — ответил кардинал с каким-то удовольствием на лице. — Принесёте в гостиную?

Георг послушно поставил чашки и заварник на поднос и отнес его в гостиную, поставил на журнальный столик. Ратцингер выудил из какого-то секретного места на кухне вазочку с печеньем, явно домашним.

 — Ингрид готовит по рецепту моей мамы, — пояснил он.

 — О!

 — Но сначала музыка, — строго проговорил Ратцингер и тут же рассмеялся.

Он уселся за фортепьяно так привычно, будто музыка — его профессия и его жизнь, поправил брюки, открыл крышку и поставил ноты.

 — Надо, конечно, вызвать настройщика, — проворчал он негромко, будто извиняясь, и Георг тут же пожалел, что не взял с собой блокнот, чтобы пометить это в список дел.

Ратцингер чуть кивнул головой вместо поклона и заиграл. Георг потерялся в этой музыке, потому что она была, как и всё, что создал Моцарт, прекрасна, и лилась из-под пальцев его любимого человека, и будто вся вселенная перестала существовать для Георга, пока он внимал переливам. Его сердце замирало, а по коже бегали мурашки, дыхание перехватывало.

 — Все умные девочки, — мурлыкала обычно Сабина ему на ухо, — знают, что нельзя влюбляться, пока он полностью не принадлежит тебе.

Что ж, Сабине было легко говорить. Во-первых, она могла надеяться, что выбранный ею мужчина однажды будет принадлежать ей полностью. Во-вторых, Георг ещё до момента встречи с кардиналом был в него влюблен.

Мелодия тем временем всё лилась, и Георгу казалось, что у него в груди неутолимый жар, и что он должен что-то сделать, иначе сгорит дотла.

Наконец, отзвучала последняя нота, Ратцингер снова сдержанно поклонился, и Георг, после секундной паузы, принялся ему аплодировать.

 — Браво! — шепнул он благоговейно. — Это... потрясающе.

Кардинал чуть порозовел скулами и мягко улыбнулся, отводя взгляд, и тогда у Георга будто предохранитель сорвали. Мало соображая, что он делает, он поднялся с дивана, в два шага преодолел расстояние между ними, взял Ратцингера под подбородок, поднимая его лицо, и прижался своими губами к его.

Георгу показалось, что сердце его вот-вот остановится. Конечно, это был не первый его поцелуй, но ощущался именно так. Губы его любимого были мягкими и податливыми, чуть влажными, и Георг готов был целовать его вечно, но вдруг он осознал, что Ратцингер на его поцелуй не отвечает, и весь ужас происходящего обрушился на него, как мраморная плита. Внутри похолодело, он разорвал поцелуй и отшатнулся, невольно встречаясь взглядом с кардиналом. Тот выглядел, скорее, вежливо-удивлённым, чем испуганным или гневным, но Георг точно знал, что гнев последует, и заранее перепугался до смерти.

Он развернулся на каблуках и бросился в прихожую, где схватил свой портфель и сбежал из квартиры в коридор, потом на улицу и побежал к себе домой, не разбирая дороги.

Там за закрытой дверью он, наконец, смог выдохнуть — и разрыдался. Он только что своими руками (точнее, губами) разрушил свое будущее и свои добрые отношения с Ратцингером.

 — Какой же ты у меня глупенький, — говорила Сабина как-то раз, вороша его волосы, — ни в коем случае нельзя заводить отношения с теми, с кем ты связан по службе.

 — Тебе же нравятся мужчины младше тебя, — лениво возражал Георг, гладя её бедро. Сабина была полностью обнажена, и он лежал головой на её животе после бурной близости.

 — Но я сплю с тобой, а не со студентами, — улыбалась она.

Георг понимал, что она права, но в момент поцелуя он не думал, а лишь делал то, чего так жаждало его сердце... Что ж, завтра его рассчитают, и ему придется вернуться в Германию. Хорошо, если хотя бы сана не лишат, иначе его отец просто умрет со смеху...

Наутро он пришел на работу едва живой от недосыпания, с опухшими глазами и заложенным носом. У него кружилась голова, и хотелось либо упасть прямо посреди офиса, либо выброситься из окна и избежать позора.

 — Господи, что стряслось? — спросил Клеменс, и Георг, который в своем горе даже не заметил его присутствия, подскочил от испуга.

 — Я... да так, тяжёлая ситуация дома, — солгал Георг, на ходу пытаясь придумать подробности на случай, если он спросит.

 — Мне очень жаль, — искренне сказал Клеменс. — Я могу как-то помочь? Может, хотите взять выходной?

Георг помотал головой, снова глотая слёзы. Клеменс не стал настаивать. Он был с дороги — явно ехал ночь в поезде и с вокзала поехал сразу на работу. Георг грустно подумал, что Клеменс за свою карьеру ни разу не позволял себе того, что сделал он, и что поэтому проработал с кардиналом так долго.

Георг уселся за свой письменный стол и принялся разбирать и сортировать бумаги. Ему придется сегодня собирать вещи, так что хотелось заранее облегчить себе задачу, заодно и отвлечься от грустных мыслей.

Вскоре в кабинет вошёл Ратцингер в на удивление благодушном настроении. Он поздоровался с секретарями и принялся давать Клеменсу распоряжения. Георг, по привычке вставший, как и Клеменс, со своего места, стоял, повесив голову.

 — А вы, Дон Джорджо, — сказал Ратцингер с напускной строгостью, повернувшись к нему, — должны подумать над своим поведением.

Георг застыл, не в силах поднять на него глаза. Неужели, он сейчас заговорит об этом? Опозорит его перед коллегой?

 — Это не шутки, мой дорогой, это серьезный проступок, в другой раз я такого неуважения не прощу, — продолжал говорить кардинал, и Георг умирал внутри с каждым словом, хотя в его тоне почему-то не было настоящего гнева.

 — Я больше никогда... — пролепетал Георг, мучительно краснея.

 — Конечно, вы такого больше никогда не сделаете, я об этом позабочусь, — перебил его кардинал тоном мудрого наставника.

Точно, сейчас он скажет, что больше не хочет видеть его своим секретарём. Из глаз Георга неконтролируемо полились слёзы, он едва успел достать из кармана и так уже мокрый платок и уткнуться в него лицом, чтобы они не капали на пол. Клеменс попытался что-то сказать, но Георг краем глаза сквозь пелену слёз увидел, что Ратцингер остановил его властным жестом.

 — Я понимаю, — сказал он строго, — что у вас были важные неотложные дела, и что вы не обязаны посвящать в них старика, на которого работаете, и что развлекать его не обязаны тем более, но не попробовать печенье по рецепту его матери — это уже перебор. Могли бы сказать, что вам нужно уходить — я бы вам с собой в кулёк положил. А вы даже не попросили!

Георг, всё ещё рыдая, поднял на него глаза. Ратцингер смотрел на него сурово, но его губы дрожали, выдавая едва сдерживаемую улыбку. Ещё не до конца осознав, что́ происходит, Георг прошептал:

 — Простите.

 — На первый раз непременно, — вежливо ответил кардинал и погрозил ему пальцем: — Но в другой раз наложу на вас епитимью, так и знайте.

С этим он развернулся и вышел. Георг свалился на стул, и с ним случилась истерика — он рыдал и смеялся, смеялся и рыдал.

Наконец, ему на плечо легла теплая ладонь Клеменса.

 — Я не знаю, что у вас там произошло, — сказал он с такой улыбкой, будто точно знал все детали произошедшего, — но вам явно сегодня не до работы. Идите домой и выспитесь хорошенько, да? Жду вас завтра.

Георг не мог сопротивляться.

***

 — Попрошу вас сегодня после мессы проводить меня домой, Дон Джорджо, — попросил кардинал негромко, пока Георг помогал ему одеваться. — И рассчитывайте задержаться, чтобы попробовать печенье — Ингрид делает его не то чтобы часто.

 — Да, конечно, — ответил Георг смиренно и добавил дрожащим голосом: — Я боялся, что больше вы меня не пригласите, я всё-таки вёл себя... некорректно.

 — О, не волнуйтесь, — хитро улыбнулся Ратцингер, стрельнув в него глазами, — это мы тоже обсудим. Впрочем, ругать я вас не собираюсь.

От сердца у Георга отлегло, хоть он всё ещё не знал, чего ожидать от этого обсуждения. Во время мессы все его мысли были обращены ввысь, он благодарил Бога за то, что ему представился шанс всё исправить. А несколько часов спустя он уже сидел на диване в гостиной Ратцингера рядом с ним самим и пробовал печенье.

 — Это тмин, что ли? — спросил он, пытаясь разобрать нюансы вкуса.

 — Да. Вы его не любите? — Ратцингер так встревожился, будто гость останется голодным на веки вечные.

Георг поспешил его успокоить:

 — Нет, что вы! Это очень вкусно. Оно такое мягкое и пряное... Напоминает мне о доме.

Кардинал мягко улыбнулся.

 — Мне, как легко понять, тоже, поэтому я так его люблю. Хотите ещё чаю? Или кофе? Я кофе почти не пью, но у меня он есть.

 — Спасибо, не нужно, — вежливо ответил Георг. — Но я послушал бы вашу игру.

 — Я предлагаю сразу перейти к следующей части с целью экономии времени, — его улыбка была такой хитрой, будто он припас пару фокусов.

У Георга внутри всё похолодело, он не мог заставить себя произнести ни слова, чтобы как-то разрядить обстановку.

 — Потрудитесь объяснить, что это было, — сказал Ратцингер мягче, чем Георг мог бы ожидать.

 — Это был поцелуй, — ответил он несчастно и повесил голову.

 — Хм, — кардинал дёрнул бровями. — Я слышал, что люди, которые любят друг друга, целуются. Что же двигало вами?

 — Я... Боже, простите меня! Я люблю вас. Но это... это... Господи, умоляю!..

 — Что вы так волнуетесь?

 — Я люблю вас, но не подумайте, я не стремлюсь... это другое!

 — Объясните.

 — Вы... единственный. Я всегда вас любил, не тело, но ваш разум, вашу душу, с восемнадцати лет, я готов раствориться в вас... Я не хотел посягать на вашу телесную чистоту, ни в коем случае, но я... вы так прекрасны...

 — Стало быть, тело мое вам не нравится?

Георг коротко взглянул на него и увидел, что кардинал откровенно забавляется. Для самого Георга тема была слишком важной и болезненной, он не мог позволить себе свести всё к шутке. Он спрятал лицо в руках и застонал, не зная, куда он ведёт и что вообще будет дальше.

 — Дон Джорджо, вы украли мой первый поцелуй и теперь пытаетесь от меня сбежать? — воскликнул Ратцингер. — Не думаю, что это достойное поведение для баварца, и тем более для священника.

Георг отнял ладони от лица и уставился на него.

 — Это был ваш первый поцелуй?

Ратцингер пожал плечами:

 — Да, а вы как думали? Я знаю о ваших любовных похождениях и о том, что для вас поцелуи в порядке вещей, но я-то немного другого воспитания.

Георг некоторое время пытался обработать эту информацию.

 — Выходит, я испортил ваше впечатление о поцелуях, — сказал он, наконец, не в силах держать эту мысль в себе.

 — Ну, не совсем, — улыбнулся Ратцингер с некоторой долей кокетства. — Я, скорее, не успел понять, нравится ли мне.

 — Я уже не смогу этого исправить, увы.

 — Почему же?

 — Первый поцелуй бывает только раз в жизни.

 — Но ведь могут быть ещё и второй, и третий, если я правильно понимаю концепцию.

 — Нам нельзя, мы священники.

 — В первый раз вас это не остановило, — пожал плечами кардинал. Георг глянул на него, и тут, наконец, Бог сжалился над ним, вернул ему разум, и его озарило пониманием.

 — Вы... серьёзно? — пролепетал он. — Вы хотите, чтобы я поцеловал вас снова?

 — Разумеется, — ответил Ратцингер так, будто это действительно само собой разумелось. — Если, конечно, вы сами хотите. Я по природе любознательный человек, мне интересно знать, каково это.

— Я... хочу, — проговорил Георг. Во рту жутко пересохло.

 — Что же вы тогда, мой дорогой?

Ратцингер сидел на диване, как прилежная ученица — спина прямая, руки скромно сложены на коленях.

 — Волнительно, — признался Георг и издал нервный смешок.

 — Мне, прошу заметить, тоже, — улыбнулся Ратцингер. — И всё же начать придется вам, как более искушённому.

Георг неловко сел поближе к нему и облизал пересохшие губы. Теперь, когда он находился вне помутнённого состояния сознания, ему было до смерти страшно сделать что-то не так. Он не мог даже заставить себя коснуться его!

 — Я не могу ждать вечно, — пожурил его Ратцингер с мягкой улыбкой. В этот момент Георг подумал, что его сердце остановится.

Он очень робко коснулся щеки кардинала ладонью, подался к нему и осторожно и целомудренно его поцеловал. Их губы соприкасались чуть дольше, чем в тот первый раз, но всё же слишком мало для того, чтобы Георгу этого показалось достаточно. Он разорвал поцелуй, потому что ему не хватало воздуха. Глаза кардинала, заметил он, были закрыты, и он словно пытался понять, что чувствует. Георг не удержался и прижался своим лбом к его — интимный жест, какого он раньше ни с кем себе не позволял.

 — И это всё? — спросил Ратцингер едва слышно. Георг ответил неопределенным звуком. Конечно, он хотел наброситься на него и зацеловать всё его лицо и всё его тело, но подозревал, что кардинал такого порыва может не оценить, так что он просто снова вернулся к губам Ратцингера, на этот раз смелее сминая их, посасывая то одну, то другую. Он взял голову кардинала в ладони, чтобы иметь возможность бережно его направлять.

Сердце Георга чуть не остановилось, когда он почувствовал, что Ратцингер пытается отвечать на поцелуй и робко приобнимает его за талию.

Пришлось снова оторваться от него, потому что кислорода перестало хватать.

 — Я сделал что-то не так? — кардинал звучал расстроенным, и Георг чуть не расплакался.

 — Нет, нет, что вы! — поспешил заверить он. — Вы очень быстро учитесь! Просто... я не могу справиться со своими эмоциями. Я так давно в вас влюблен.

Ратцингер тихонько беззлобно рассмеялся и мимолётно коснулся его щеки кончиками пальцев.

 — Как же приятно знать, что в тебя влюблены, вы бы знали, Дон Джорджо, — проговорил он. — Вы хотели бы продолжить?

 — Да, пожалуй.

И тогда кардинал удивил его сверх всякой меры: он поднялся с дивана и пересел к нему на колени.

 — Так нам будет удобнее, — хитро улыбнулся он, болтая ногами в воздухе.

Георг был в облаках. Он притянул голову своего любимого к себе и принялся покрывать его лицо поцелуями — щеки, кончик носа, лоб, веки... Ратцингер обвил его шею руками и тихонько урчал от удовольствия, как кот.

 — Вы позволите? — мурлыкнул он блаженно, не открывая глаз.

 — Что? — Георг чуть отстранился, но вместо ответа кардинал сам принялся целовать его лицо, легонько, будто котик касается носом, нюхая.

Георг задыхался, держа его за талию, чтобы он не соскользнул с его коленей. Ему было так хорошо, что, казалось, рай для него уже наступил и больше нечего желать ему в этом и грядущем мире. Его тело было переполнено любовью...

 — Как странно, — задумчиво проговорил Ратцингер, прервавшись, — в поцелуях будто выражено всё таинство христианства: не только принимать любовь, но и дарить его другому хорошо и приятно.

 — Так и есть, — шёпотом отозвался Георг.

 — Вы ведь научите меня всему?

 — Обязательно.

Георг пока боялся предполагать, что именно он понимает под "всем", но он не солгал: ради своего любимого кардинала он был готов на всё.

В тот день он шел домой с чувством, что его жизнь изменилась навсегда, и это чувство оказалось верным — с тех пор Ратцингер стал к нему гораздо лояльнее, брал его всюду с собой, ссылаясь на то, что Клеменс уже немолод и на него можно повесить работу, которая не требует выхода из офиса.

Взгляд, который Клеменс подарил Георгу после возвращения его с очередного совещания в курии, на котором Георг сопровождал Ратцингера, был красноречивым. Казалось, Клеменс не только в курсе того, что происходит между ним и Ратцингером, но и не осуждает, и это пугало Георга. Откуда бы он мог узнать? Неужели, кардинал ему всё рассказал, смакуя подробности, и потому Клеменс так благодушен?

Кроме всего прочего, Георг боялся, что Клеменс начнет относиться к нему хуже из-за его сближения с Ратцингером, а такие тихие люди, как Клеменс, умеют качественно мстить. Впрочем, казалось, ничего не изменилось в их отношениях, Клеменс даже будто бы смягчился по отношению к нему. Впрочем, он до сих пор время от времени брал на себя обязанность проводить кардинала до дома.

***

 — Скажите, Дон Джорджо, — спросил как-то Ратцингер, млея под поцелуями в шею, — у вас случаются эрекции, когда мы занимаемся этим?

Георг, который стоял перед креслом, в котором он сидел, на коленях, отпрянул так резко, что чуть не завалился назад. Ратцингер тихонько рассмеялся.

 — Что, застал вас врасплох? Извините.

 — Боже... — у Георга во рту пересохло. — Я... просто не ожидал. Да, случаются, но я никогда не позволял себе... Вы слишком дороги мне, я не могу....

Ратцингер подался в его сторону и погладил его лицо своими вечно прохладными пальцами.

 — Вы ведь ещё так молоды, — проговорил он с сожалением, — а с фрау Шварц вы больше не видитесь, насколько мне известно.

Георг едва не закричал от ужаса. Откуда ему известно о Сабине? Он так тщательно оберегал эту связь от лишних глаз и ушей, как же так вышло, что он о ней знает?

Видимо, все эти панические мысли отразились на его лице, потому что Ратцингер, трепля его по щеке, сказал с ноткой веселья:

 — Вы же не думаете, что я могу позволить себе чего-то о вас не знать, мой дорогой?

 — Конечно, я... Простите. Я не хочу говорить об этом.

Георг сам не понимал, что несёт, не слышал себя из-за звона в ушах. Что ему известно ещё? Обо всех его парнях на одну ночь?

 — Только не расстраивайтесь, — умолял его Ратцингер. — Я не хотел вас обидеть, Дон Джорджо. Ну что же вы... Я только хотел сказать, что если вдруг вам понадобится... Я имею в виду, если вы захотите, то вы можете прикоснуться к себе, меня это нисколько не отталкивает.

Георг совсем засмущался, потому что слышать такое от своего девственного духовного отца казалось совершенно невыносимым. Он спрятал лицо в коленях Ратцингера, красный, как рак, и долго пытался прийти в себя, пока кардинал нежно перебирал его волосы.

 — Мне нравится гладить вас по голове, — признался он тепло.

 — Мне нравится, когда вы меня гладите. Я чувствую себя котиком.

Ратцингер рассмеялся.

 — Котиков я люблю. Но вы имейте в виду мои слова, Дон Джорджо. Мне было бы приятно знать, что кто-то меня... хочет. Впрочем, точно я не знаю, в моей жизни такого никогда ещё не было, так что... Дайте мне знать, если вдруг вы решитесь.

Разве можно было ему отказать? Но Георг не решился бы. Лёжа в своей спальне среди ночи, он пытался понять, имеют ли его чувства хоть какой-то сексуальный подтекст. Учитывая его богатый опыт, казалось таким простым найти ответ, и в то же время он был бесконечно далёк. Как можно хотеть этого святого человека? Георг буквально не чувствовал к нему физического влечения, а при попытке думать о нем во время мастурбации ему становилось стыдно, будто за ним следили и точно бы назвали развратным и недостойным.

 — Я убеждена, что дружбы между двумя мужчинами быть не может. Секс или уже был, или пока в будущем, — перефразировала однажды Сабина известную фразу. Она, конечно, шутила, но делала это виртуозно — ей каким-то образом стало известно, что Георг прикипел к одному симпатичному библиотекарю из семинарии в соседнем городе и наведывается к нему чаще, чем следует.

Георг тогда обижался на нее за эти намеки, но, в конце концов, она была права: в его положении влюбляться было опасно. То, что можно влюбиться и не хотеть с человеком сексуального взаимодействия, стало для Георга целым откровением. "Надо позвонить Сабине," — эта мысль его поразила своим присутствием в голове. Впрочем, может, что-то в ней есть...

Поддаваться соблазну и звонить ей он не стал из тех соображений, что она могла бы по своему обыкновению соблазнить его прямо по телефону, и он бы бросил всё и приехал на её съёмную квартиру, чтобы провести с ней ночь. Если раньше для него это не было проблемой, то теперь, увы, Георг знал, что его станет мучить совесть.

Пока Георг ездил проведать семью на пару дней, обязанность сопровождать Ратцингера снова легла на плечи Клеменса. По возвращении Георг даже не стал заезжать домой, а поехал сразу на работу, потому что и так немного опаздывал. В офисе он застал только Клеменса.

 — Ратцингеру нездоровится, — вместо приветствия сказал Клеменс, и Георгу показалось, что он злится.

 — О Боже! Что-то серьезное?

 — Пустяк, — ещё более раздражённо произнес секретарь. — Всего лишь упал и сорвал спину, и теперь к нему ходит медсестра делать уколы, а Ингрид полноценно взяла на себя обязанности домохозяйки.

 — Падение могло в его случае закончиться и хуже, — резонно заметил Георг.

 — Его могло вообще не случиться, если бы он позвонил мне и попросил его сопроводить, — прошипел Клеменс. — У него, видите ли, секреты! Секреты от меня — от человека, которого он двадцать лет знает! Именно поэтому он поехал на встречу с другом с тяжеленным портфелем книг, не поставив в известность меня. Ещё и доковылял-таки до встречи, и обратно вернулся! Попросил о помощи, только когда встать с кровати не смог.

 — Не кипятитесь, — миролюбиво попросил Георг. — Думаю, ему некомфортно чувствовать себя обузой.

Клеменс вздохнул.

 — Да что уж там... Придется нам теперь по очереди ездить к нему утром и вечером — ему сложно самому переодеваться, хоть лечение и помогает.

Георгу никогда раньше не доводилось ухаживать за больными, но в целом перспектива провести с любимым наедине лишние пару часов его только радовала. Он готов был справиться с любой, даже самой тяжёлой задачей, если это понадобится Ратцингеру. Тем же вечером, ненадолго забежав домой, чтобы привести себя в порядок после дороги и рабочего дня, Георг отправился к кардиналу. Дверь ему открыла молчаливая Ингрид, уже в шляпке. Она пожелала ему хорошего вечера в дверях и испарилась, так что Георг остался со своим любимым наедине.

Кардинал сидел в кресле, укутанный в плед, и читал.

 — О, мой дорогой! — воскликнул он при виде Георга. — Как прошла ваша поездка? Как семья?

 — Благодарю, всё хорошо, — Георг подошёл к нему и опустился на колени рядом с креслом, взял его руку в свои. — Как вы?

 — Без вас — худо, — скромно улыбнулся кардинал. — Меня никто не целует и никто не портит мне прическу.

Георг рассмеялся, привстал и быстро чмокнул его в губы.

 — Какие у нас с вами планы? — спросил он.

 — Я мечтаю принять горячую ванну и до сна читать в постели, — признался Ратцингер. — Но забраться в ванну и выбраться самому мне сейчас не под силу. Придется просить вашей помощи.

 — Конечно, я буду рад помочь.

Пока Георг набирал ванну, впервые более тщательно осмотрелся в ванной кардинала. Обстановка тут была почти спартанская — кроме мыла с каким-то стандартным запахом и шампуня, из косметики кардинал держал разве что крем после бритья и зубную пасту. Ни намека на пену для ванн тут, конечно, не было. Впрочем, её можно взбить из шампуня...

 — О чем вы так напряжённо думаете? — весело спросил Ратцингер, входя в ванную. Он, бедный, держался неестественно прямо.

 — Думаю, как устроить вам пену.

Ратцингер рассмеялся.

 — Мой дорогой, мне не нужна пена, я просто погреться хочу. Сделайте погорячее.

 — Тут и так почти кипяток, — проворчал Георг.

 — Знаю я вас, — ответил Ратцингер с нотками веселья и принялся расстёгивать рубашку. — Сделайте горячее.

Георг подкрутил горячий кран, только сейчас начав понимать, во что он ввязался: ведь кардинал не может наклониться, и снимать с него уютные твидовые штаны и белье придется именно Георгу. Во рту мгновенно пересохло.

Тем временем Ратцингер повесил рубашку на крючок на двери, скинул тапочки и шагнул на коврик, чтобы пол не холодил ступни. Он принялся расстёгивать брюки как ни в чем не бывало, и так же легко произнес:

 — Вам придется мне помочь, Дон Джорджо.

Георг понимал, что вот-вот начнет паниковать, так что кинулся помогать ему сразу, раньше, чем было нужно, — расстегнул молнию и принялся стаскивать с него брюки, позволив опереться на свои плечи, когда кардиналу нужно было выступить из штанин. Стянул с него носки один за другим, стараясь особенно не касаться его ступней — это может оказаться слишком откровенным прикосновением для старенького кардинала, привыкшего жить целомудренно.

Наконец, Ратцингер остался в майке и трусах, и едва Георг встал и повесил брюки к рубашке, проговорил:

 — Дон Джорджо, если вам некомфортно... я имею в виду, я могу полежать в ванне и в белье, чтобы не смущать вас.

 — Но это не самый приятный опыт, тем более что...

 — Я вижу, что вам уже сейчас некомфортно, — прервал его Ратцингер. — Понимаю, что смотреть на объект своего обожания, когда он старый и дряхлый...

Георг задохнулся, потом кинулся, чтобы заткнуть его поцелуем. Чуть оторвавшись от его губ, сказал тихо:

 — Это совсем не то, что вы думаете. Я волнуюсь, потому что вы мне слишком нравитесь.

 — Да ладно вам! — невесело усмехнулся Ратцингер.

Георг не стал перечить, лишь обошел его, оказавшись сзади, приобнял со спины и поцеловал в плечо. Ратцингер вздохнул и накрыл его руки у себя на животе своими.

 — Гляньте в зеркало, — шепнул Георг. — Вы так прекрасны.

Кардинал послушно поднял взгляд и тут же снова опустил глаза.

 — Я очень волнуюсь, — признался он. — Кто только не видел меня обнаженным — казалось бы, нечего и стесняться, но вы — это другое. На меня никогда не смотрели с точки зрения любовника... что бы я ни прочитал в вашем взгляде сейчас, для меня это всё равно будет впервые.

 — Я всегда смотрю на вас не иначе как с обожанием, любовь моя, — проговорил Георг и потянул его майку вверх. Ратцингер поднял руки, помогая ему, и тихонько заскулил, когда Георг принялся лапать его грудь и живот и целовать его спину и плечи. На удивление, кардинал был довольно крепким, старческая мягкость только-только тронула его живот, а плечи и спина были всё ещё сильными. Кожа его была удивительно гладкой, почти без волос, и Георгу хотелось его облизать.

 — Вы меня... волнуете, — пискнул кардинал, и Георг заметил, что его член в белье заметно напрягся. Вся эта ситуация и его взволновала больше, чем следовало, но он всё ещё считал свои желания в отношении любимого недостойными.

 — Я раздену вас?

 — Не останавливайтесь, — проговорил Ратцингер с придыханием, будто они уже были в постели, а не собирались погреть его больную спину в ванне.

Георг стянул с него трусы аккуратно, но быстро, без намека на пошлость, и, видит Бог, он старался не смотреть на его гениталии изо всех сил. Ему это почти удалось, и даже подхватил своего любимого кардинала за талию, подсаживая в ванну, он весьма целомудренно, как принцессу.

Кардинал, правда, всё равно хихикал.

 — Любопытно, других своих любовников вы так же бережно усаживаете в кипяток? — кокетливо стрельнул в него глазом Ратцингер, когда, наконец, улёгся, как ему удобно.

 — У меня нет других любовников, вы единственный, — ответил Георг, чувствуя себя паршиво.

 — Могли бы и поддержать разговор, — он надул губы. — Ой, как неловко вышло — мы намочили вашу рубашку!

На самом деле, вышло — совсем не то слово, потому что Ратцингер сам ухватился мокрой рукой за плечо Георга.

 — Я переживу, — ответил Георг, и тогда Ратцингер отряхнул руку, намочив его рубашку ещё сильнее.

 — Ну что вы, вы простудитесь! Вам нужно её немедленно снять!

Георг думал, что ослышался. Не может же быть такого, чтобы девственный профессор теологии так флиртовал.

 — Если вы хотели, чтобы я разделся, могли мне так и сказать, а не мочить мою рубашку, — проворчал Георг и принялся расстёгивать пуговицы.

 — Хочу вас предупредить, что следующими под удар попадут ваши брюки, так что можете сразу их снять, — предельно серьезно сказал Ратцингер.

Георг подавился воздухом и чуть отпрянул.

 — Не быть же мне одному тут в чем мать родила! — пожал плечами кардинал.

 — Нет, я... Простите, я не готов, — запинаясь, признался Георг.

 — О! Мой дорогой! — лицо кардинала смягчилось, он нежно улыбнулся и поманил его к себе рукой, дождался, пока Георг сядет у ванны на пятки, и взял его руку в свои (наконец, теплые). — Никакого принуждения. Я всё понимаю.

 — Простите.

 — Всё хорошо. Лучше поцелуйте меня. И тащите сюда шампунь.

И Георг взял шампунь, а потом и мыло, и если ему было дозволено в этот вечер слишком много, то это только потому, что он остался без рубашки и без майки, и Ратцингер без перерыва облизывал его взглядом. Без преувеличения никто никогда не смотрел на него так, как смотрел кардинал — с искренним восхищением и неприкрытым обожанием, так что к моменту, как Ратцингер был облачён в теплую пижаму, завернут в плед и усажен в кресло с книгой и чаем, Георгу понадобилось немного личного пространства и свежего воздуха.

Он сбежал на кухню и открыл там окно, позволив вечернему ветру обдувать свое лицо и голую грудь. Прежде чем вернуться к кардиналу, он надел майку, потому что боялся, что у него снова будет до боли стоять под этим взглядом, который лип к его голой коже.

Они посидели ещё немного, а потом Георг отвёл кардинала в спальню, расстелил постель и усадил его, чтобы снять с него тапочки и носки. Едва Георг сел на пол и взял его ногу в свою, как Ратцингер запустил пальцы ему в волосы.

 — Как же приятно вас гладить, — промурлыкал он. Георг улыбнулся и продолжил разувать его. В свете ночника пушистые седые волосы кардинала казались сияющим нимбом.

Когда он закончил, Ратцингер без слов попросил его о поцелуе, протянув к нему руки, и Георг охотно его поцеловал, не вставая с пола.

 — Вы говорили, что я волную вас, — шепнул Георг, гладя его бёдра. Возможно, ему просто хотелось услышать, что его любимый его хочет.

 — Если не верите, можете проверить, — улыбнулся Ратцингер той улыбкой, которая, как оказалось, мгновенно вызывала у Георга эрекцию.

Георг не мог позволить себе трогать его руками — кардинал казался ему святым. А святыни принято целовать, поэтому он без предисловий наклонился и зарылся лицом ему в пах. Кардинал тихо вскрикнул, но через мгновение уже тянул Георга к себе за затылок, принуждая прижаться к своему привставшему члену сильнее. Георг засопротивлялся, его тут же отпустили, и когда он поднял на Ратцингера взгляд, тот испуганно пролепетал:

 — Боже, простите! Я был с вами слишком грубым?

 — Нет, нет, я... у меня просто есть идея лучше.

Георг поднялся и мгновенно соорудил горку из подушек у него под спиной, поощрив его удобно откинуться на нее. Ратцингер улыбался, как довольный кот, и следил за ним с нескрываемым любопытством.

 — Вы должны остановить меня, если для вас это неприемлемо, — сказал Георг, вновь опускаясь между его коленей и берясь за резинку его пижамных штанов.

 — О! — отмахнулся кардинал. — Делайте, что собирались. Мне совершенно точно понравится.

Георг стянул его штаны вниз вместе с бельем, и теперь уже не отводил взгляда. У Ратцингера стояло пока не полноценно, но это и неудивительно в его возрасте. Его член — недлинный, но толстый и аккуратный — Георгу очень нравился. Не давая себе засомневаться, он взял его в рот, крепко держась руками за его бёдра, чтобы не терять связи с реальностью.

Кардинал рвано выдохнул и схватился рукой за его плечо. Его член стремительно твердел во рту Георга, и Георг сходил с ума от удовольствия — его вкус и запах, и тихое поскуливание, и крепкие пальцы, вцепившиеся в его плечи до боли — всё это было для него таким ценным, будто прикосновение к Богу. Георг втянул щёки и задвигал головой, Ратцингер ответил громким стоном и чуть свёл колени. В паху у Георга полыхало, будто это его член сейчас был в горячем рту.

 — О, мой мальчик! — кардинал снова двинул тазом ему навстречу, переместил одну руку Георгу на голову. Его пальцы дрожали, он словно сдерживался от того, чтобы притянуть голову Георга к себе. Георг, положа руку на сердце, принял бы от него вообще что угодно.

Ратцингер задыхался, дрожал, неконтролируемо сводил ноги, едва не душа Георга, что-то шептал, но Георг, старательно работая ртом, не разбирал слов, только чувствовал, что сам вот-вот изольётся, не прикасаясь к себе. Наконец, одно слово достигло его сознания:

 — Георг, Георг! — скулил Ратцингер на высокой ноте, и Георг позволил себе застонать, и вибрация явно доставила кардиналу удовольствие, потому что секунду спустя его член уже сокращался, а в рот Георгу выплёскивалось семя, и он глотал его, пребывая в полнейшей эйфории.

Когда он выпустил член Ратцингера изо рта, все его мысли были заняты только желанием кончить, и только его безмерная любовь заставила его отключить сигналы тела. Кардинала трясло, он откинулся на подушки и часто дышал приоткрытым ртом. Его губы алели, а щёки были неприлично красными, но вот он открыл глаза, всё ещё с расширенными зрачками, и вцепился в затылок Георга, потянул его к себе с такой силой, какой Георг у него не ожидал... Он едва не завалился на любовника, чудом успев поставить колено на край кровати между его ног.

Поцелуй оказался страстным и неистовым, Ратцингер всё тянул его к себе и буквально вгрызался в его губы, не давая вырваться.

Георг, однако, сумел разорвать поцелуй, но вот отстраниться ему уже не позволили — Ратцингер держал его сзади за шею мёртвой хваткой.

 — О, мой мальчик! — прошептал он томно и погладил его готовый взорваться член свободной рукой прямо через брюки. — Такой твердый!

Георг застонал. Его мозг перешёл в режим белого шума, он едва не кончил от этого настойчивого, любопытного прикосновения.

 — Господи!.. — выдохнул Георг и схватил руку кардинала за запястье, отстраняя от себя. Ему казалось, что это... слишком. Кардинал всё-таки слишком чист, чтобы заниматься таким непотребством.

 — Мой дорогой, я всего лишь... — попробовал протестовать Ратцингер, но Георг перебил его, выпутываясь из его рук:

 — Нет! Я... я сейчас вернусь.

Георг на нетвёрдых ногах едва успел дойти до ванной и расстегнуть брюки, стащить белье и взять себя в руку, как его накрыло ослепительным оргазмом. Ноги стали ватными, он долго стоял на коленях у ванны и заставлял себя встать и привести здесь всё в порядок, хотя единственным, чего он жаждал, были объятия Ратцингера.

Наконец, Георг прибрал в ванной и умылся, намочил полотенце горячей водой и вернулся к кардиналу. Тот полулежал всё в той же позе и лишь блаженно улыбнулся, когда Георг принялся обтирать его пах и везде, где заметил выступивший пот. Кардинал не открыл глаз, даже когда Георг уложил его в постель и подоткнул одеяло.

 — Я очень вами недоволен, — проговорил Ратцингер весьма, впрочем, теплым тоном. — Вы лишили меня возможности доставить вам удовольствие!

 — Простите, я не мог...

 — В следующий раз я... — он зевнул и закопался глубже в подушку. — Идите. Утром меня проведает Йозеф, я с ним договаривался. Идите. Я вами недоволен.

В его голосе не было настоящего недовольства, так что Георг только улыбнулся. Когда он поцеловал кардинала в висок, тот уже сладко спал.

***

 — Может, вам стоит сходить с этим к психологу? — спросил Ратцингер серьезно, когда Георг в его кабинете вычитывал текст его лекции.

 — С чем? — он заложил пальцем место, до которого успел дочитать.

 — С тем, что вы не хотите, чтобы я к вам прикасался, — отрезал кардинал, внезапно оторвавшись от своих бумаг и глянув на него.

 — Но я... Послушайте, Ваше Преосвященство, что бы вы себе там не придумали, дело вовсе не в вас, а...

Ратцингер перебил его:

 — Ну конечно, я об этом и говорю. Дело в вас. Вам страшно и стыдно, вы сами сказали, но вот причины этих чувств ни мне, ни вам неизвестны. Прочие ваши любовники ведь прикасались к вам, я уверен, а подобное действо со мной вас приводит в ужас. Так почему бы не сходить к психологу?

 — И что я ему скажу? — огрызнулся Георг. — Что трахаюсь с кардиналом?

 — Вы ему скажете, что вы не можете трахнуться с кардиналом уже в четвертый раз, и хотите выяснить, почему, — предельно серьезно и холодно ответил Ратцингер. — И следите за языком, пожалуйста.

Георг пару секунд контролировал дыхание, чтобы успокоиться.

 — Я бредил вами с юности, — наконец, сказал он. — В моей картине мира нет места кардиналу Ратцингеру, который подвержен греху и тем более активно в нем участвует.

Ратцингер надолго задумался, потом проговорил негромко:

 — Вам придется либо смириться с тем, что я всего лишь человек, либо прекратить нашу связь и остаться наедине со своей иллюзией.

Георг разрыдался так внезапно для себя, что едва успел отложить бумаги, чтобы не закапать их слезами. Поцелуй в лоб застал его врасплох — кардинал подошёл бесшумно и взял его голову в руки почти невесомо.

 — Я ведь люблю вас, Дон Джорджо, — сказал он мягко и улыбнулся немного грустно. — Я всего лишь человек. и я люблю вас, и я хочу любить вас человеческой любовью.

Георг притянул его к себе и обнял, прижимаясь головой к его животу.

 — Хорошо, — прошелестел он, касаясь губами его фашии. — Я постараюсь для вас.

***

Месяц спустя они приехали во Фрайбург на конференцию. Ратцингер накануне твердо заявил декану университета, пригласившего его, что с жильем он разберётся сам, а Георга попросил снять номер с двумя кроватями. Георгу пришлось попотеть, чтобы найти отель небольшой, но в старинном здании — в таких стены обычно толстые.

И вот, вечером они лежали на нерасстеленной постели Ратцингера, а сам он нависал над Георгом и требовательно его целовал. У Георга стояло до боли, его бёдра дрожали от напряжения, потому что он так хотел прижать своего маленького хрупкого кардинала к себе и потереться о него...

Рука Ратцингера легла ему на пах и погладила его сквозь ткань внезапно, Георг всхлипнул и едва не сложился пополам, разрывая поцелуй.

 — Надо же, ты уже такой твёрдый, — прокомментировал кардинал и убрал руку, давая ему передышку.

Георг отвернулся, но его тут же взяли ладонью за щеку и заставили смотреть себе в глаза.

 — Даже не думай, — предостерёг Ратцингер строго и сел, принялся уверенными движениями расстёгивать его брюки. Чтобы не скулить, Георг закрыл рот рукой, но в любом случае он мог кончить с секунды на секунду.

Наконец, кардинал освободил его каменный член из плена белья. Георг задержал дыхание. Член пульсировал, потому что иначе под взглядом Ратцингера быть не могло.

 — Какой красивый, — благоговейно шепнул кардинал, склоняясь к лицу Георга. — Я не прощу вам того, что вы мне его не показывали до сих пор.

Георг проскулил в ответ. Если Ратцингер к нему прикоснется, он просто взорвётся.

Конечно, он прикоснулся — уверенным движением взял в руку, и Георг, да простит его Бог, не удержался и двинул бёдрами — движение вышло гладким и приятным, потому что смазка текла из него водопадом.

 — Ну наконец-то, — улыбнулся кардинал. — Не сдерживайтесь.

Георг, пытаясь проморгать темноту в глазах, мотнул головой и хныкнул:

 — Я же сейчас!..

Его ухо обжёг горячий шёпот:

 — Я знаю. Говорю же, не сдерживайтесь.

Он закричал и принялся толкаться в его плотно сжатый кулак, и пару секунд спустя мир окрасился ярко-белым, когда он буквально взорвался, заливая свою дорогущую рубашку семенем. Рука кардинала никуда не исчезла, она продолжила осторожно ласкать его, до гиперстимуляции, дрожи в ногах и спазмов в мышцах живота. Георг снова едва не сложился пополам, когда всего стало слишком много. Говорить он не мог.

 — Посмотрите только на себя, Дон Джорджо, вы такой красивый, — услышал он голос кардинала сквозь звон в ушах. — Ну тише, тише, я уже отстаю от вас.

Рука исчезла, Георг обессиленно распластался на кровати, хватая воздух ртом, и тогда в его поле зрения появился Ратцингер и присосался к нему голодным поцелуем.

 — Я помню себя в вашем возрасте, — поделился он, едва оторвавшись от его губ. — У меня стояло постоянно, стоило мне посмотреть на него.

У Георга аж зрение прояснилось.

 — О ком вы?

Ратцингер хитро улыбнулся.

 — У меня ведь могут быть свои секреты, верно? — а потом он снова уверенно взял его опавший член в руку и потеребил чувствительное место под головкой. — Не ревнуйте, у меня до вас никого не было, как я и говорил.

Георг попытался оттолкнуть его руку.

 — Я с вами ещё не закончил, — строго сказал кардинал, шлёпнув его по руке, и вернулся к прерванному занятию. — У вас ведь сейчас снова встанет — и что, в который раз убежите от меня в туалет?

 — Господи!.. — выдохнул Георг.

 — Не богохульствуйте, — парировал Ратцингер и переместился так, чтобы... чтобы...

Георг снова закричал, когда его член оказался во влажном рту. Его бёдра неконтролируемо тряслись, он хватался за простынь, только чтобы не хвататься за плечи любовника, а его член стремительно наливался кровью.

 — Вы такой вкусный, Боже, мой дорогой, — проговорил Ратцингер, выпуская его изо рта и глядя ему в глаза. — Надеюсь, на этот раз вас хватит на подольше — хочу вами насладиться.

Георг мог бы поклясться, что, не кончи он буквально минуту назад, эти слова отправили бы его за грань сами по себе. Ратцингер тем временем слез с кровати и скомандовал:

 — Садитесь. И снимите уже эту рубашку, вам лучше без нее.

Георг неловко сел и принялся покорно расстёгивать пуговицы. Кровати в номере были высокими, даже он со своим ростом едва доставал ногами до пола. Сначала это показалось ему забавным, потому как маленькому кардиналу приходилось буквально забираться на кровать, как неуклюжему котёнку, но теперь Георг понял, что это удобно, чтобы заниматься тем, чем они собираются.

Ратцингер уютно уселся на пол у него между ног и погладил его колени, а потом внутреннюю сторону бедер. На его губах играла довольная улыбка.

 — У всех есть предпочтения, Дон Джорджо, — сказал он негромко, глядя ему в глаза снизу вверх, — и я подозреваю, что у вас — тоже. Не хотите рассказать мне о них прежде, чем мы начнем?

 — Я... Да ничего особенного... Я только волнуюсь, что вам может быть... сложно.

 — Не льстите себе, — хихикнул Ратцингер. — Ладно-ладно, у вас действительно большой член, но и я привык справляться с трудностями. И всё-таки, как вы любите? Ведь должно же быть что-то? Мои пристрастия мы очень быстро выяснили, но это только потому, что я неопытный. Может, есть что-то, чего я не пробовал, поэтому не знаю, что мне оно может понравиться, а вот вы... Что скажете?

 — С вами мне в любом случае будет хорошо, Ваше Преосвященство, — искренне ответил Георг.

 — Это-то я как раз понимаю. А что другие любовники для вас делали, чтобы вам было действительно хорошо?

Георг позволил себе посмотреть в его глаза, и в ту же секунду понял, что он знает. Господи, неужели Ратцингер действительно настолько подробно раскапывал о нем информацию?

Видимо, осознание слишком ярко отразилось на лице Георга, потому что Ратцингер дёрнул уголком рта и чуть кивнул.

 — Да-да, мой дорогой, — проговорил он. — Вы поняли правильно. Ни в чем себе не отказывайте, я не хрустальный.

И он взял член Георга — довольно-таки вялый теперь — в руку и направил себе в рот, закрыв глаза.

У Георга встало мгновенно, и тут же дух захватило от того, как Ратцингер старательно раскрыл рот, пытаясь взять его глубже, не помогая себе больше руками. Георг несмело взял его за затылок, пока осторожно, лишь немного направляя. Кардинал принял это покорно, даже издал какой-то одобрительный звук, пустив вибрацию по члену Георга.

Это заставило Георга немного осмелеть и взять голову любовника уже в обе руки, забирая инициативу, осторожно, но неотвратимо насаживая его ртом на себя. Он боялся думать о том, как Ратцингер узнал об этом его предпочтении, потому что, казалось ему, он сойдёт с ума от этих мыслей.

Ратцингер тем временем, кажется, и сам получал удовольствие от происходящего, так что Георг совсем осмелел: он зафиксировал голову кардинала и принялся толкаться в его рот, почти не жалея его.

Низ живота будто в кипяток опустили, настолько это было хорошо — известный на весь мир теолог, знаменитый своей непоколебимостью апологет религиозных традиций сидит перед ним на полу и покорно и с удовольствием принимает его член почти до горла. Георг жадно впитывал взглядом картину — его зажмуренные глаза, мучительно изогнутые брови и яркий румянец на щеках, ощущал его постанывания вокруг своего члена, и едва сдерживался от того, чтобы толкнуться глубже и, наконец, излиться ему в горло.

И тогда он увидел, что Ратцингер тянется рукой к своей ширинке, накрывает себя — явно очень возбужденного — ладонью прямо через брюки и быстро-быстро гладит, и у Георга судорогой свело ноги и низ живота, он жалобно хныкнул и насадил любовника на себя глубже, наполняя его рот семенем. Оргазм был таким ярким, что он буквально выключился на несколько секунд, и пришел в себя уже в момент, когда Ратцингер забрался к нему, распластанному на кровати, и притёрся под бок, как котенок. Говорить они оба явно были не в состоянии, и ближайший час просто ласкались и лениво целовались. Георг в жизни не чувствовал себя лучше, чем в этот вечер.

***

Интимные встречи случались у них реже, чем хотел бы Георг, но он понимал, что кардинал уже немолод и чаще ему попросту не нужно. Георгу хватало уже того, что, дорвавшись до спальни, они проводили в ней минимум пару часов, главным образом за объятиями и поцелуями. К счастью, Георг научился немного контролировать свое тело, и краснеть ему больше не приходилось.

 — Ну вот, теперь мне кажется, что вы больше меня не хотите, — ворчал Ратцингер.

 — Вам не угодишь, — ворчал Георг в ответ, и в такие моменты они, по его мнению, больше всего были похожи на пожилую супружескую пару.

Георг был бы не против, честно говоря. Как грустно, что католический мир их не принял бы... О том, чтобы уйти из церкви и из религии, не могло быть и речи — в ней ведь вся их жизнь...

 — Кардинал стал лучше спать, — сказал как-то Клеменс с красноречивой улыбкой. — В Ватикане ходят слухи, что это благодаря вам.

 — Что это за намеки? — холодно и строго спросил Георг.

Клеменс состроил мину.

 — Боже, Георг! Какие намеки? Я прямо говорю, что знаю, что между вами сексуальная связь, и что вам желательно быть осторожнее, потому что лучше бы никто больше не знал.

Георгу показалось, что его пнули ногой в живот. В Ватикане ходили слухи всегда и обо всех, но чтобы вот так с уверенностью заявлять в лицо объекту слухов... Клеменс не догадался, не пересказывает сплетни, понял Георг. Он знает об их связи. И кто рассказал ему, если не сам Ратцингер?

 — Не беспокойтесь, — сказал Клеменс мягко, понаблюдав какое-то время, как Георг пытается совладать с дыханием, — я не выдам вас. Если, конечно, вы не станете его обижать.

 — Ни за что, — прошептал Георг.

 — Вот и славно.

***

 — В понедельник нам с вами ехать в Кастель Гандольфо, с ночёвкой, — сообщил Ратцингер в пятницу вечером с таким выражением лица, будто им предстоит ехать на похороны. — Надеюсь, у вас нет лекций во вторник с утра.

 — Планируется какое-то мероприятие? — уточнил Георг с опаской.

 — Увеселительное, — раздражённо бросил Ратцингер. — Мы приглашены, но только потому, что я должен совершить свое ежегодное прошение.

 — Его Преосвященство хочет просить об отставке, — пояснил Клеменс, не отрываясь от бумаг.

 — О! — невольно вырвалось у Георга. Отставка? Но как же... ведь они только сработались.

 — Не волнуйтесь, он, скорее всего, снова меня не отпустит, — кардинал был чернее тучи, и Георг не стал его больше расспрашивать.

Уже по дороге в Кастель Ратцингер разоткровенничался:

 — Я уже давно прошу об отставке, мне невыносимо тяжело справляться со своими рабочими обязанностями. Я бы уехал, может, в Германию или Швейцарию, купил бы небольшой домик в горах и доживал там свой век со своим братом, писал бы книги. Но Его Святейшество... как бы это помягче выразиться? Ему нравится держать меня при себе.

 — Вы очень ценный сотрудник, — попытался разрядить обстановку Георг.

 — А, не в этом дело! — отмахнулся кардинал. — Он сделал меня кардиналом, а потом и дал эту должность с мыслью, что в таком случае я точно никуда не денусь. На большее он рассчитывать не может, да и не хочет, честно говоря. Но хотя бы иметь возможность вызвать меня к себе в любой момент — это для него счастье.

Георг нахмурился.

 — Вы... я не очень понимаю, вы враждуете?

 — Господи, да что вы так аккуратно ведёте эту машину? — огрызнулся Ратцингер. — У меня уже все нервы сгорели! Если бы не инсульт, я бы сам... А, пустое. Георг, ну что вы как агнец Божий! Его Святейшество уже лет двадцать хочет меня трахнуть.

Георгу показалось, что у него приступ астмы — настолько резко он потерял способность дышать. Ему пришлось остановиться у обочины и включить аварийку. Ратцингер с интересом наблюдал за его безмолвной истерикой, потом решил сделать уточнение, которое Георга добило:

 — Хочу, чтобы вы знали, что это взаимно.

Георг нажал на ручку и открыл дверь, чтобы подышать свежим воздухом.

 — Правда, мы изначально решили, что никакой связи между нами не будет, — продолжил кардинал, как ни в чем не бывало, — ведь не мог же я нарушить телесную чистоту Папы римского. Так что со временем это превратилось почти в соперничество — кто кого дожмёт.

 — Зачем вы мне это рассказываете? — умоляющим тоном спросил Георг.

 — Чтобы вы понимали контекст, мой дорогой. Его Святейшество, я уверен, всё про нас знает и ревнует, и он может устроить нам с вами незабываемое представление. И будьте осторожны. И помалкивайте. Не ведитесь на провокации. В общем, представьте, что мы едем в лес, кишащий плотоядными тварями.

Георг закрыл дверь, выключил аварийку и тронулся с места. Что ж, кажется, он наконец на пути к настоящему Ватикану, где выживает сильнейший. На душе скребли кошки.

Во дворце их встретили по-царски — сами отогнали машину, отобрали их сумки, проводили до комнаты и сообщили, когда начинается ужин.

 — А...? — задать вопрос о том, почему комнату им предоставили одну на двоих, Георгу не удалось, потому что вежливый священник, выполнявший роль клерка, закрыл за собой дверь чуть ли не в лицо Георгу.

 — Не кипятитесь только, — сказал Ратцингер. — Я уверен, что это лишь одна из шуток Его Святейшества. Ужин — тоже одно название, там будет вечеринка похлеще тех, что в борделях закатывают. Постарайтесь много не пить.

Георг пить и так не собирался, но то, что Ратцингера украли у него ещё до входа в зал, где должен был состояться ужин, его немного смутило. К счастью, в зале он встретил одного знакомого из Ватикана, который сам сразу взял его в оборот, принялся расспрашивать о работе и пытаться всучить ему какой-то алкоголь. Георг тем временем скользил взглядом по присутствующим. Тут было много женщин, и хоть по ним нельзя было заключить, что они относятся к дамам лёгкого поведения, выглядели они явно не как монахини.

Минут через двадцать светской болтовни Георга настойчиво взяли за локоть и сообщили, что Его Святейшество его ожидает, а потом его безапелляционно отвели в кабинет понтифика, всё так же за локоть, и буквально втолкнули внутрь.

Разговор между Иоанном-Павлом и Ратцингером оборвался при его появлении на полуслове, и понтифик подорвался со своего стула так стремительно, будто был совсем молодым.

 — О, так вот ты какой! — сказал он, подходя к Георгу некомфортно близко. Ратцингер остался сидеть в кресле и не смотрел на них, но Георг успел понять по его недовольному фырканью, что он в бешенстве.

 — Ваше Святейшество... — Георг чуть поклонился, потому что для полноценного поклона ему недоставало пространства.

 — У нас неформальная встреча, — оборвал его Папа, беря его лицо в руки и внимательно разглядывая, как на рынке, — можно просто на "Вы". А что, Йозеф, он симпатичный. В кои-то веки слухи в Ватикане не врут.

Напоследок он потрепал Георга по щеке и перехватил за плечо, только чтобы подтащить его к пустому креслу и вынудить сесть. Его Святейшество не отошёл, а так и остался стоять, положив руку ему на плечо.

 — И что, ты хочешь уехать? И оставить такого симпатичного мальчика? — строго спросил понтифик.

Ратцингер, всё так же не удостаивая их взглядом, дёрнул уголками губ.

 — Если он сочтет нужным остаться. Для меня это не станет проблемой, — проговорил он сухо.

 — Ты ведь понимаешь, что без твоей протекции твоего хорошего мальчика ждёт в Ватикане незавидная судьба? — продолжал вопрошать Папа, в то же время сильнее нужного сжимая плечо Георга.

 — Кароль, чего ты от меня хочешь? — устало спросил кардинал, поднимая, наконец, на него взгляд.

 — Чтобы ты остался, — без заминки ответил понтифик. — Я пойду на всё, чтобы тебя удержать. Ты нужен Ватикану...

 — Я нужен тебе.

 — И мне тоже, и своему мальчику, в общем — Ватикану. Я не дам тебе отставку.

 — Я на ногах перенес инсульт, — злился Ратцингер, но Иоанн-Павел не сдался.

 — Хо-хо, давай ещё болячками померяемся! Мне так в гроб уже пора ложиться, как я на тебя погляжу.

 — Я говорю не о тебе, — огрызнулся Ратцингер.

Понтифик хмыкнул:

 — Пока ты можешь ублажать молодых красивых мальчиков, можешь и работать.

Георгу было настолько неприятно и обидно за кардинала, что он не удержался и вмешался:

 — С вашего позволения, прекратите...

Но Папа схватил его за нос, мгновенно обрывая попытку что-то говорить.

 — Кто это у нас тут зубки показал? — рассмеялся он. — Йозеф, он же вертит тобой, как хочет! Ты совсем его не воспитываешь!

 — Оставь его в покое, — попросил кардинал, и он подчинился, хотя не до конца — он всего лишь отпустил его нос и вернул руку ему на плечо.

Георга, бывало, пытались домогаться старые обрюзгшие наглецы, но Иоанн-Павел мгновенно поднялся на вершину рейтинга отвратительных стариков в его голове. Георгу хотелось искупаться в антисептике, чтобы смыть с себя даже частицы воздуха, которым он дышал совместно с ним. Но самое ужасное, что сделать он ничего не мог — он боялся понтифика до дрожи в коленях, и страх этот был обоснованным.

 — ...Что мне за это будет? — веселился понтифик, и Георг понял, что упустил какую-то часть разговора, пока мысленно отряхивался от налипшей на него грязи.

 — Что ты хочешь?

 — Чтобы ты остался, конечно!

Ратцингер, казалось, утробно зарычал, и Иоанн-Павел поднял руки в примирительном жесте. К счастью, он отошёл от Георга и теперь опирался на свой стол задницей, манерно скрестив ноги.

 — А он горячий, когда так злится, правда? — обратился понтифик к Георгу.

 — Воспользуюсь своим правом не отвечать на этот вопрос, — с каменным лицом ответил Георг, хотя внутри у него всё кипело.

 — Знаешь, Йозеф, а он мне нравится!..

 — Ты уже говорил. Назови свою цену.

 — Если я скажу, что хочу вечную жизнь, ты...

 — Я тебя исповедую, Кароль, и отпущу грехи. И будет тебе жизнь вечная.

Папа расхохотался, Георг тоже не удержался от смешка.

 — Погуляй, мальчик мой, — сказал ему понтифик, — мне надо кое-что обсудить с твоим любовником.

С одной стороны, Георг был рад оттуда сбежать, с другой — немного боялся оставлять кардинала с этим старым чудаком. И — что уж там! — ревновал. Понятное дело, что понтифик был уже в очень преклонном возрасте и вряд ли у них бы что-то получилось даже при желании, но при этом его физическая сила Георга удивила. Мало ли что ему в голову взбредёт.

Он вернулся в зал, где никто так и не сел за накрытый стол. Присутствующие таскали со стола канапе и виноград, а судя по тому, насколько громче и веселее стали их голоса, алкоголя тоже было выпито немало. Две юные девушки в углу хихикали и порывались танцевать под негромко звучащую музыку. Георг решил избегать контактов, так что подошёл к столу, украл пару бутербродов с икрой и открыл для себя бутылку воды. Не успел он её допить, как его потащили за рукав.

Георг подчинился, хотя даже не сразу понял, что это Ратцингер.

 — Что произошло? — спросил Георг, когда они вышли из зала. Ратцингер только поджал губы и отпустил его рукав. Он шел так гневно, что Георг едва за ним поспевал. Вопросов он решил больше не задавать.

Наконец, они оказались в своей комнате, за закрытой дверью, и кардинал, уставив руки в бока, прошипел:

 — Почему я должен из-за вас краснеть?!

 — Я... о Боже, простите, — Георг ничего не понимал, но решил на всякий случай попросить прощения.

 — Не прощу! Его Святейшество устроил мне допрос, и я теперь понимаю, что вы не научили меня большей части сексуальных практик. Он спросил, что мы вообще делаем, если... — тут он запнулся и жутко покраснел, и Георг только в этот момент заметил, какие у него зацелованные губы.

Георга накрыло приступом хохота так, что он аж согнулся пополам, уперевшись руками в колени. Кардинал пытался выглядеть возмущенным, но в итоге тоже рассмеялся, закрыв лицо руками.

 — Его... Святейшество, — всхипывал Георг, — не хочет... ахххаахха, Боже!.. не хочет прийти и проверить... чем мы занимаемся?

Ратцингер расхохотался сильнее, ему даже пришлось отступить на пару шагов и упасть в кресло.

 — Господи, Георг!.. Просто трахните уже меня, — простонал он, едва дыша от смеха.

Слышать что-то подобное от кардинала Георгу было в новинку. Как-то не ожидаешь пошлостей от человека в таком возрасте.

 — Он целовал вас, — сказал Георг.

 — Какая проницательность! — воскликнул Ратцингер и всплеснул руками.

 — Имейте в виду, что я ревную.

 — Имейте в виду, — передразнил кардинал, — что он меня целовал, потому что этого не делаете вы.

Георг не собирался больше терпеть. Он быстро закрыл дверь на ключ и бросился к креслу, накинулся на Ратцингера с абсолютно голодными поцелуями, содрал с него воротничок и оставил пару засосов на ключицах. Кардинал вздыхал, дрожал, запрокидывал голову, давая ему доступ к своей хрупкой шее. Он выглядел потерянным в ощущениях и издавал слишком много звуков для человека, который находился буквально через стену от людей, которые не должны были знать о его постельных шалостях. Впрочем, сейчас Георгу даже хотелось бы, чтобы они знали, что Ратцингер принадлежит ему душой и телом.

Он раздел его донага прямо в кресле, а потом перенес в постель, улёгся у него между ног, но вместо того, чтобы уделить внимание его члену, Георг приподнял его бедра и принялся вылизывать его дырочку.

Ратцингер закричал от неожиданности и поспешно закрыл рот ладонями. Впрочем, через секунду он уже пытался отползти и горячечно шептал:

 — Зачем вы... Я же... Боже, Дон Джорджо!..

 — Вам неприятно? — поднял на него глаза Георг.

 — Я... я не знаю, но вам-то... Боже!

 — Я давно хотел это сделать, — Георг улыбнулся ему. — Позволите? Не бойтесь ничего. Вы можете остановить меня, если вам будет больно или неприятно.

Секунду подумав, Ратцингер кивнул, и тогда Георг быстро поцеловал его в губы и ненадолго отлучился, чтобы достать упаковку презервативов. Он давно носил её с собой, на всякий случай, но сегодня не надеялся, что они пройдут весь путь — в конце концов, они к этому пока не готовы и устали, да и Георг не был уверен, что его любовнику вообще понравятся такие практики. Презерватив он взял исключительно ради смазки, которая на нем была.

Ратцингер ждал его, сложив руки на груди, как мёртвый. У него не стояло вовсе, и Георга это немного беспокоило, так что он первым делом лёг к нему и втянул его в мокрый нежный поцелуй, параллельно лаская его член. Ратцингер вскоре снова задышал чаще, и заёрзал под его прикосновениями, и начал ворчать, что Георг всё ещё в одежде и никак не перейдет к делу.

Тогда Георг достал презерватив и смазал пальцы, и нырнул между ног кардинала. Ворчание оборвалось на полуслове, когда в нем оказался палец по самую костяшку.

 — Всё в порядке? — спросил Георг у ошарашенного Ратцингера.

 — Д-да, но... Это должно быть приятно?

 — Скоро будет, уверяю вас.

Кардинал откинул голову на подушку, прислушиваясь к своим ощущениям, а Георг пару раз двинул пальцем на пробу, а потом согнул его, находя кончиком простату.

 — Ох!.. — Ратцингер вздрогнул всем телом.

 — Неприятно?

Он мотнул головой, и Георг сделал так ещё раз. Ратцингер чуть развёл ноги и подался к нему. Георг усмехнулся.

 — Вот вы засранец! — проворчал Ратцингер. — Я не хрупкий, не надо... ооо!

Георг сунул в него уже два пальца и тут же согнул их, безжалостно давя на бугорок. Ратцингер потерял способность не только говорить, но и дышать, и Георг даже немного испугался, на мгновение отпустил, а потом снова потёр то же местечко. Любовник захныкал, его бёдра неконтролируемо задрожали. Георг толкался и толкался в него пальцами, внимательно наблюдая за реакцией, но кардинал не был похож на того, кого что-то не устраивает — он потерялся в ощущениях, закрыв глаза, хныча и постанывая, и только то, как сильно он вцепился рукой в плечо Георга, выдавало, что он ещё немного помнит, где он и с кем.

Его некрупный член крепко стоял, и Георг чувствовал какое-то не физическое даже, а моральное возбуждение от мысли, что он доставляет своему любимому такое удовольствие...

 — Георг, прошу... — пролепетал Ратцингер, хватаясь за его предплечье и отстраняя от себя, глядя в глаза и едва ли четко видя его. — Я ведь... я хочу...

Он так мило покраснел, не в силах произнести такие развратные слова. Георг улыбнулся и переспросил:

 — Хотите мой член в себе?

Ратцингер весь зарделся — даже в свете ночника это было видно — и осторожно, едва заметно кивнул.

 — Это успеется, любовь моя. Позвольте мне продолжить?

Он не стал отвечать, только отпустил его предплечье и закрыл лицо руками. Георг испытывал к нему щемящую нежность, так что навалился на него, принялся тыкаться носом и губами, куда придется, ни на секунду не прекращая гладить его пальцами изнутри. Его внутренности трепетали, в нем было горячо и гладко, и очень узко, и Георг пытался тереться о его бедро, потому что у него стояло до боли от одной мысли о том, чтобы толкаться в него так же своим членом.

Наконец, Ратцингер запульсировал на нем, сжимая его пальцы намертво, и охнул, изливаясь себе на живот. У Георга в глазах потемнело, он тоже застонал, и Ратцингер, срываясь с его пальцев, повернулся к нему и позволил потереться о своё бедро. Георг хватал ртом воздух, как рыба на суше, пока обильно изливался прямо в штаны.

В себя их привел тихий стук в дверь. Георг подорвался, бегло оглядел себя, пригладил волосы и бросился к двери. За нею оказались две сестры, в руках одной из них был поднос.

 — Отец, нам сказали, что вы пропустили ужин, — сказала та из дам, что была постарше, — и попросили принести вам его в апартаменты.

Георг смог от шока только взять поднос и кивнуть. Когда он безопасно расположил ужин на столе и закрыл дверь, они с Ратцингером расхохотались до икоты.

***

— Знаете, Дон Джорджо, вы снова больно бьёте по моему самолюбию, — заметил Ратцингер между делом, когда Георг помогал ему в конференц-зале с кучей бумаг перед началом заседания.

Георг внутри похолодел. Он догадывался, о чем идёт речь, но кардинал ведь не станет... Господи, не здесь же!..

 — Я начинаю думать, — заметил упомянутый кардинал с наигранной грустью в голосе, — что я для вас теперь слишком старый и некрасивый, и что вы с радостью нашли бы себе другого любовника.

 — Как вы можете... Боже, Ваше Преосвященство, давайте не будем обсуждать этого здесь, — Георг чувствовал, что краснеет, особенно когда на пороге появился очередной кардинал и поспешил к ним, чтобы поздороваться.

Ратцингера, однако, не так легко было сбить с мысли.

 — Отчего же не здесь? Вы не хотите меня сделать своим — это ваше перманентное состояние, — проговорил он так, будто погоду обсуждает. — Если же хотите — то что вам мешает? Я жду вас у себя сегодня вечером.

 — Я ведь уже объяснял вам!.. — яростно зашептал Георг и прервался на очередное приветствие очередного священника.

 — Ваши объяснения я знаю, — сжалился над ним Ратцингер и бросил на него колкий взгляд, — но не принимаю. Идите. До дома меня проводит Ингрид, я с ней договорился... Но вас я жду.

Георгу пришлось подчиниться.

Объяснения Георга сводились к тому, что заняться сексом с Ратцингером так, как тот хотел (по отношению к любому другому любовнику Георг в таких случаях применял слово "трахнуть"), для него было сродни осквернению святыни. Ратцингер утверждал, что он всего лишь человек и что ему неприятно, что к его телу относятся с таким благоговением.

 — Вы меня объективизируете, — возмущался кардинал. — Не хотите заниматься со мной любовью, как с любовником, а только пальцы в меня суёте, будто я нетленный какой-то кусок священной плоти.

 — Мне казалось...

 — Мне нравится! — обрывал его Ратцингер. — Но поставьте себя на мое место! Что я должен думать?

Этот спор ни к чему не приводил, в отличие от их постоянных теперь анальных практик. Ратцингер обожал, когда Георг трахал его пальцами, наклонив над рабочим столом, задрав сутану и приспустив штаны, скулил, как течная сучка, когда Георг не давал ему передышки, беспощадно давя на простату, как бы он ни вырывался.

Сон кардинала наладился, по его словам, впервые в жизни, он посвежел и приходил на работу в прекрасном настроении. Клеменс совсем обнаглел и благодарил Георга за хорошее настроение начальника чуть ли не при чужих людях. Впрочем, в столовой Каза Санта Марта, куда Георг иногда заходил пообедать, о нем и кардинале шептались уже давно. Там, впрочем, шептались о ком-то постоянно, и Георг вскоре перестал обращать на них внимание.

Что ж, кажется, сегодня вечером он никак не отвертится. Самое обидное, что с эрекцией проблем у Георга вообще нет, когда он рядом с Ратцингером, но вот заставить себя войти в его тело и... Нет, Боже. Минет — тоже своего рода осквернение, но не до такой степени, тем более кардинал просто обожает его член у себя в горле.

 — Я уже давно хочу вас в себе, — шептал Ратцингер ему на ухо почти каждый раз, когда они оставались наедине. Он вообще повадился ластиться к нему, как мартовская кошка, выпрашивая удовольствие. У Георга крепко стояло при одном взгляде на него такого, но он даже в фантазиях никогда не допускал мысли о том, чтобы заняться с ним сексом "как положено" (дурацкое выражение, которое Ратцингер употреблял в данном контексте).

Наконец, поздним вечером Георг с тяжёлым сердцем пришел к нему и позвонил в дверь. Ратцингер открыл ему быстро, и он был в халате, что Георга поразило до глубины души, потому что кардинал никогда, даже в выходные дни и по вечерам, не позволял себе встречать гостей так, разве что когда был болен.

 — Не делайте такие глаза, проходите, — проворчал Ратцингер, пропуская его. — Мойте руки, раздевайтесь и в коечку.

Георг был в полном раздрае. Его сердце бешено колотилось, пока он мыл руки. Пришлось плеснуть себе в лицо ледяной водой, чтобы немного прийти в себя.

Ратцингер ждал его в постели с книгой в руках, но отложил её на тумбочку, где едва теплился ночник, и нырнул глубже под одеяло. Как он разбирал текст в полутьме — загадка.

Георг неспешно разделся, отвернувшись, педантично сложил одежду на стуле. Его не покидало ощущение, что его сегодня бросят. Наконец, он забрался в постель, под одеяло к своему кардиналу.

Ратцингер тут же скользнул к нему на грудь, уютно расположился на ней головой. Георг укрыл их обоих и обнял его, зарылся носом ему в волосы на макушке. Сердце щемило от нежности к этому хрупкому котёночку.

 — Вы же простите меня, Георг? — прошептал Ратцингер едва слышно.

 — За что?

 — Я недостаточно опытный в отношениях, и я... Мне пришлось обратиться за советом к знающему человеку, и мне объяснили, что я слишком давлю на вас, и что нельзя заставлять любовника делать то, чего он, очевидно, не хочет.

В голове у Георга нарастал белый шум. Что значит "к знающему человеку"? Кому он, черт возьми, рассказал о них? Этого не может быть, просто не может быть!

 — Вы... кто это, кому вы?.. — Георг задыхался и запинался, но Ратцингер, спокойный, как удав, ответил:

 — Не ваше дело.

Георг взвился, отстраняя его от себя и заглядывая в глаза, в которых уже заплясали черти.

 — Нет, моё! Кому вы рассказали о нас?

 — О нас? О нас все знают, мой дорогой, не кипятитесь, — Ратцингер улыбался тепло и загадочно. — Главное, что я теперь знаю, что мне не стоит вас заставлять.

Георг снова обнял его, прижал к себе сильнее, чем нужно.

 — Болтают о нас все, но кто-то теперь точно знает... Только не говорите, что просили совета у Его Святейшества.

На самом деле, Георг боялся услышать любое имя, не только Папы.

 — Говорю же, не ваше дело, — откликнулся кардинал. — Или вы... О, вы ревнуете!

 — Я не...

 — Да же, да! Бог мой, Георг, простите, — он тихонько рассмеялся. — Я не собираюсь вам изменять даже в мыслях, так что не волнуйтесь.

 — Я не... ай, перестаньте уже.

 — Мне можно вас коснуться? — промурлыкал Ратцингер, который за секунду до этого укусил его. — Или... чего вы сами хотите, мой дорогой? Меня так заводит, когда вы меня крепко сжимаете. И когда ревнуете. Может, вы хотите меня связать? Вам ведь нравится грубый секс...

Георг притянул его к себе и впился в его губы поцелуем, потому что ему нужно было срочно прекратить этот поток пошлостей. Ратцингер, правда, не собирался сдаваться и уверенно взял его член в руку, потеребил чувствительное местечко под головкой, и Георг разорвал поцелуй, чтобы не захлебнуться воздухом.

 — Он такой большой, — прошептал кардинал. — Хочу вас в себе. Знаете, я так... я больше не мог терпеть, так что...

Он отпустил его член и взял его руку, направил себе между ягодиц, и Георг едва не застонал в голос, почувствовав там стоппер анальной пробки. Георгу показалось, что он сейчас отключится.

 — Мне было трудно, когда я пытался... — шептал кардинал возбужденно, неосознанно потираясь о бедро Георга крепко стоящим членом. — Но я думал о вас, и у меня всё получилось... она так сильно давит изнутри, Боже... Пожалуйста, давайте... Неважно, хоть как-нибудь, я очень хочу кончить.

Мозг Георга, кажется, отключился, потому что сомнений в его голове больше не осталось. Он подтянул любовника к себе поближе, взялся за стоппер пробки и потащил её вон. К счастью, кардинал додумался немного потужиться, и пробка выскочила из его тела, он лишь крупно вздрогнул.

Георг отбросил игрушку куда-то на кровать, скинул с них одеяло, потому что стало уж очень жарко, затащил Ратцингера на себя. Тот дотянулся до тумбочки и подал ему флакончик со смазкой.

Георг спешно открыл крышечку и вылил немного смазки прямо себе на член, отложил флакон наощупь, потому что Ратцингер лез к нему целоваться, занимая собой всё его внимание. Георг почувствовал, как его член уверенно берут в руку и направляют в горячую тесноту, и толкнулся бёдрами вверх, входя сразу до середины. Ратцингер оторвался от его губ и высоко простонал. Он подался назад, и через мгновение Георг уже был в нем глубоко-глубоко, его член обволакивали горячие шелковистые стенки, пульсировали на нем, втягивали глубже...

Он снова дёрнул бёдрами вверх, одновременно надевая Ратцингера на себя до упора. Кардинал взвизгнул и задрожал всем телом. Георг принялся толкаться в него, удерживая его за бёдра. Веки кардинала были смежены, рот блаженно приоткрыт, голова откинута назад и лишь слегка дёргалась от ритмичных толчков.

Георг не мог остановиться, не мог закрыть глаза. Его маленький хрупкий любовник выглядел таким счастливым, когда Георг натягивал его на свой член, будто на него снизошла Божья благодать.

 — Я так люблю вас, — прошептал Георг едва слышно, но Ратцингер услышал и распластался на нем, подобрав под себя руки, чтобы доверчиво поцеловать его в шею под нижней челюстью.

 — Пожалуйста, ещё, — проговорил он, вздрагивая от каждого толчка, и Георг не мог ему отказать. Он прижал любовника к себе обеими руками, и принялся двигать тазом ещё размашистее. Ратцингер взвыл и прижался к его шее раскрытым ртом, чтобы немного заглушить звук. Георгу должно было быть противно, что ему обслюнявили шею, но для него в моменте существовала только горячая узкая дырка, так хорошо принимавшая его член.

Кардинал расхныкался, запульсировал на члене Георга, попытался податься назад, надеваясь на него глубже, и Георг позволил, с остервенением вбиваясь в него ещё сильнее. Ему самому оставалось до оргазма всего ничего, но Ратцингер был уже совсем на грани.

 — В меня, — прошептал он, запинаясь. — Дорог– прошу... Кончите в меня.

Георг закричал, в глазах у него не осталось ничего, кроме света, и ему показалось, что он умер, потому что такое наслаждение явно могло быть только в раю.

Первым, что он почувствовал, когда сознание вернулось к нему, — обмякшее тело Ратцингера на себе. Между их животами было мокро, как и на его ключице, к которой кардинал прижимался приоткрытым ртом. К счастью, он хотя бы дышал.

 — Как вы? — прохрипел Георг.

 — Ммм-хууу... — выдохнул Ратцингер и обнял его крепче.

 — А словами?

 — Хммм... Всё... ай, — он засопел и потёрся носом о него. — Хо... рошо.

Двигаться совсем не хотелось, и Георг позволил себе прикрыть глаза и насладиться моментом. Это случилось. Они теперь по-настоящему пара.

Спокойствие, однако, не продлилось долго, потому что Ратцингер вдруг заволновался, сполз с него и встал, пошатываясь, принялся искать свой халат, пряча глаза.

 — Ваше Преосвященство, всё в порядке? — Георг приподнялся на локте.

Ратцингер издал какой-то утвердительный звук, сунул ноги в тапочки, отчаянно краснея, и направился в сторону ванной нетвёрдой походкой. Георг подорвался и бросился за ним, несмотря на головокружение от резкого подъёма. Кардинал не успел спрятаться — Георг придержал дверь ванной, не дав её закрыть.

 — Что стряслось? — спросил он. — Вам было больно? Вы жалеете о случившемся?

Ратцингер отчаянно покраснел.

 — Нет, мой дорогой, всё хорошо, — пролепетал он, и виновато отвёл глаза.

 — Вы хотите побыть один? Тогда не закрывайте дверь не щеколду, мало ли, вдруг вам станет нехорошо.

Ратцингер глянул на него, на его лице было написано облегчение, и тогда Георг попытался понять, что всё это значит.

 — Да, конечно, — с нежностью в голосе произнес любовник, но мысль Георга было уже не остановить. "Дорогой". Когда они были на грани оргазма, Ратцингер сказал одно-единственное слово на итальянском, и... Господи.

 — Вы не называли меня "caro", — медленно проговорил Георг. — Вы произнесли его имя.

Улыбка на лице Ратцингера испарилась, он сильно побледнел. Но ничего не сказал в свою защиту.

Георг сделал шаг назад — надо уйти как можно быстрее и как можно дальше отсюда, и неважно, что он весь в слюне, смазке и сперме. На нем сейчас грязь похуже физической, и смывать он её будет очень долго.

 — Георг!.. — пискнул Ратцингер и протянул к нему руку.

 — Не надо, — он отступил ещё, а потом развернулся и дошел до спальни, как в тумане, взял свое белье со стула и принялся надевать.

Руки Ратцингера обвили его сзади за талию. Он прижался ухом к спине Георга и замер так.

У Георга защемило сердце — его любимый человек такой маленький и хрупкий! Но разве стоит тратить столько сил на того, кто тебя не любит?

 — Простите меня, мой дорогой, — прошептал Ратцингер. — Я люблю вас, но он... он слишком долго у меня в печёнках... Впрочем... Боже, бедный мой Георг! Я знаю, что разбил вам сердце, и что оправдания мне нет никакого. Но вы уж найдите ко мне каплю сочувствия. Я просто старый немощный дурак. Скажите, что мне сделать, чтобы вы меня простили? Я на всё ради вас готов.

Георг накрыл его руки на своем животе своими.

 — Для начала я хочу знать правду, — твёрдо сказал он. — Что у вас с ним? Или с кем-то ещё? Потому что у нас с вами отношения, и я...

 — Конечно, мой дорогой, — выдохнул кардинал с облегчением.

 — ...и я не собираюсь вам изменять, и мне бы хотелось того же в отношении себя.

 — Я вам не изменяю! — пискнул Ратцингер и потёрся ухом о его спину. — И вы у меня первый и единственный, я клянусь вам! С Каролем... мы давно друг другу признались, но решили, что ничего не будет, мы только... Боже, мы пару раз говорили об этом, о...

Георгу показалось, что он кожей чувствует, как покраснел кардинал.

 — Он делился со мной своими фантазиями. Мне так стыдно.

 — Всё хорошо, — приободрил его Георг и чуть сжал его руку. — Но ведь есть кто-то ещё.

После паузы Ратцингер едва слышно проговорил:

 — Клеменс. Он влюблен в меня уже давно, но мы... у нас ничего не было. Я только позволяю ему иногда меня обнимать.

 — И это всё?

 — Да, да, он... очень целомудренный. Гладит меня иногда по голове. Он говорит, что ему нравятся мои волосы. Простите меня, мой мальчик.

 — Я подумаю, — шепнул Георг.

 — Не уходите, — взмолился Ратцингер, обнимая его крепко-крепко. — Останьтесь сегодня ночью со мной. Наша первая брачная ночь...

Георгу ничего не оставалось, кроме как согласиться. Когда они уже лежали в постели — кардинал головой на него плече — Георг мстительно произнес:

 — Я хочу остаться единственным вашим секретарём. Вы принадлежите только мне.

Ратцингер, казалось, на время перестал дышать, а потом произнес едва слышно:

 — Хорошо.

***

Совесть Георга перестала его заедать, когда оказалось, что Клеменса не просто выгнали, а отправили на повышение. Правда, тогда он впервые видел его с красными от слез глазами.

 — Прошу тебя, только заботься о нем, — просил он перед тем, как окончательно покинуть офис. — Не бросай его.

 — Ни в коем случае, Йозеф. Я о нем позабочусь.

Георг не врал, когда говорил это, но обида на кардинала всё ещё отравляла ему душу. Ну ничего, если Папа разрешит ему уйти, они вместе отправятся в шале в Альпах, и никто никогда им не помешает...

 — Вы, верно, всё ещё в обиде на меня? — спросил Ратцингер несколько месяцев спустя, когда отчаялся добиться от него близости.

 — Не знаю, — признался Георг. — Мне пока не хочется заниматься с вами сексом.

"Надо позвонить Сабине," — подумал Георг в который раз. Она точно знает, что делать. Может, выбьет из него всякую дурь одной фразой, это она всегда умела. Скажет что-нибудь короткое и ёмкое, например, "и что, стоило столько лет его окучивать, чтоб потом одной обидкой всё разрушить? ну поплачь!" — и у него в голове всё встанет на свои места. Он похвастается, что теперь и сам стал преподавателем.... Но нет, он не станет ей звонить, это... слишком. Никто не должен знать подробности его сексуальной жизни теперь.

 — Как насчёт применить ко мне немного насилия, как вы любите? — понизил голос кардинал, и в его глазах плясали черти.

Георгу стало жарко.

 — Думаю, я даже не стану слишком сильно себя растягивать, чтобы, так сказать, всё было правдоподобнее... — продолжил он тоном, от которого у Георга пересохло во рту.

 — Прекратите, — выдохнул он.

 — Останьтесь сегодня у меня. Сможете наказать меня, как следует, и оставим уже эту ситуацию позади.

И Георг действительно остался, и нервно ждал кардинала из ванной. Тот вышел не в халате, а в рубашке и брюках.

 — Вы ведь точно захотите меня раздеть сами, — сказал он в ответ на его недоумённый взгляд.

В голове у Георга всё заволокло туманом от одной только мысли об этом, но нет, он не собирался его раздевать. Он взял кардинала за плечо и довольно грубо подтолкнул к кровати, завалил его на нее лицом вниз и завел руки ему под таз, расстёгивая его брюки. Ратцингер дрожал и дышал хрипло, но не сопротивлялся, а его член стоял очень крепко. Георг приспустил его брюки и белье, оседлал его и навалился всем телом, давая почувствовать ягодицами твёрдость в своих брюках.

 — Уверен, что выдержишь меня? — шепнул он ему в ухо очень горячо.

 — А что остаётся? — пискнул Ратцингер, не пытаясь сопротивляться.

Георг рыкнул, расстегнул ширинку и приспустил белье, высвобождая каменно-твердый член. Он хотел бы войти в кардинала прямо так, сделать ему дискомфортно как минимум, но остатки здравого смысла заставили его дотянуться до тумбочки и взять флакончик со смазкой. Смазывать себя он не стал, лишь приставил горлышко к чуть приоткрытой дырочке любовника и надавил на флакон, выливая почти половину внутрь.

Ратцингер вскрикнул и затрясся, подбирая руки под себя.

 — Не смей дёргаться, — проговорил Георг угрожающе. — Если вытолкнешь всё наружу, трахну тебя без смазки.

То, что произошло дальше, отключило в мозгу Георга способность мыслить: Ратцингер жарко всхлипнул и потёрся членом о простынь, из дырки полилась смазка.

 — Похотливая сучка, — выплюнул Георг и навалился на него, сразу входя на всю длину. — Скольким бы ты ещё подставился прежде, чем я тебя уличил?

Он заработал бёдрами, вбиваясь в любовника абсолютно беспощадно. Дырка была невероятно тугой, Георга сжимало, как тисками, при этом кардинал под ним всхипывал, вскрикивал и пытался поднять бедра навстречу ему, когда Георг попадал по простате.

Георг приподнял его голову за волосы и немного повернул к себе. Полноценного поцелуя у них не вышло бы, но он укусил его за ухо и коснулся губами его щеки, ни на секунду не прекращая толкаться в него, то и дело меняя темп, чтобы не дать ему привыкнуть. Это было горячее, чем в самых смелых фантазиях Георга...

 — О!.. — выдохнул Ратцингер, прогибаясь в пояснице навстречу таранящему его члену. Георг не мог поверить, что чувствует пульсацию горячих стенок вокруг своего члена — так быстро?

Кардинал продолжал охать и всхлипывать, напрягся всем телом, а потом член Георга зажало намертво. Он шумно выдохнул и ненадолго замер, пока Ратцингер выгнулся под ним.

 — Ох, Джорджо! — пискнул он и затрясся в оргазме. Георг укусил его за плечо, заставив вскрикнуть, и через секунду уже снова лежал на нем практически всем весом, пытаясь нагнать своё собственное удовольствие короткими глубокими толчками. В паху горело огнём, мышцы живота сводило — ему нужно было ещё, скорее.

Ратцингер обмяк под ним, он хныкал и скулил, и Георг знал, почему — после оргазма проникновение становится неприятным. Сегодня, правда, он не был настроен на то, чтобы доставить ему только удовольствие.

 — Ещё немного, — шепнул Георг, потому что всё-таки испытывал к нему нежность, и не хотел ранить, и...

 — Ох!.. — отозвался Ратцингер. — Так глубоко... я чувствую тебя в животе...

Георг зарычал и двинул бёдрами сильнее, вошёл глубже, чем до этого. Ратцингер закричал и задёргался под ним, и Георг понял, что его снова накрыло оргазмом, возможно, сухим, и эта мысль вкупе с пульсирующей вокруг его члена дыркой толкнула его за грань.

 — Да... — выдохнул кардинал благоговейно, явно чувствуя в себе его семя. Он совсем обмяк, и Георг, едва выскользнув из него, собрал остатки сил и бегло осмотрел его на предмет травм, а потом лег рядом и притянул его к себе на плечо. Ратцингер уже крепко спал, и выглядел во сне поразительно счастливым и безмятежным.

 ***

 — Я, признаться, часто вспоминаю это ощущение, и мне от него... волнительно, — тихонько, опустив глаза, сказал он Георгу пару месяцев спустя, когда они ужинали в его любимом ресторанчике. За это время между ними близости не было, они лишь целовались и целомудренно ласкались в постели, не снимая одежды.

 — Какое ощущение? — спросил Георг, сильно понизив голос, чтобы их точно никто не услышал.

Ратцингер подался в его сторону и прошептал:

 — Вашего семени внутри меня.

Георг захлебнулся воздухом. Ему моментально стало жарко.

 — Давайте не будем обсуждать это здесь, — взмолился Георг.

 — Почему же? Мне ведь нужно как-то уговорить вас провести эту ночь у меня.

Его тон был кокетливым, а Георга такое пугало. Ведь его любимый человек такой... целомудренный, и неважно, что они занимаются жарким сексом время от времени. Они от этого не перестали быть священниками. Ещё больше его пугало то, что Ратцингер будто бы вообще не боится, что их могут раскрыть. Впрочем, может, у него план?

Может, он хочет, чтобы все узнали, и тогда его бы вышвырнули из Ватикана, и он мог бы осуществить свою мечту о шале в Альпах? Нет, не может же кардинал так поступить с ним, с Георгом...

 — Мой дорогой, о чем вы так напряжённо думаете? — кокетливо улыбнулся кардинал. — В этой сфере нужно не думать, а действовать, так сказать.

 — Мне, признаться, всё ещё немного стыдно за то, как я с вами обошёлся тогда.

Ратцингер рассмеялся:

 — О, да перестаньте! Мне понравилось, да и синяки уже сошли. Но, так уж и быть, сегодня мне хочется, чтобы всё было нежно, будто я ещё нетронутая девственница.

Как вообще ему удается одной фразой напрочь отключать мозг Георга?! Он уже сомневался, что был у кардинала первым, и тем более — единственным. Может, он втихаря читает отвратительные романы для домохозяек, или смотрит самое грязное порно? За жизнь Георг повстречал немало развратных любовников и любовниц, которым хотелось рот вымыть с мылом, но никому из них не удавалось довести Георга с полтычка до состояния похотливого животного.

Конечно, после ресторана они отправились домой к кардиналу, и тот, действительно, изображал невинность, да так, что у Георга яички болели от перевозбуждения. Ратцингер дрожал и хныкал, пока Георг его растягивал, и просил быть осторожнее, выпрашивал поцелуи, а потом жался к нему, испуганно сводя колени, пока Георг медленно входил в него.

 — Вот так, родной, не бойся, — шептал Георг, чувствуя испарину на своей верхней губе. — Тебе больно?

 — Совсем чуть-чуть, — выдыхал в ответ Ратцингер, стыдливо отводя глаза.

Георг не мог больше терпеть эту щемящую нежность и острое, горячее возбуждение, он принялся покрывать лицо кардинала поцелуями, одновременно медленно, осторожно толкаясь в его тело. Ратцингер вздрагивал от каждого толчка и каждого поцелуя, доверчиво обнимал Георга за шею и шумно дышал. Георг наращивал темп, посекундно уточняя, не делает ли больно.

 — Чуть-чуть, — пискнул кардинал в какой-то момент, — но мне нравится... Так сладко...

Чувствуя подступающий оргазм — так скоро! — Георг просунул руку между их телами и обхватил его член пальцами, принялся тереть большим скользкую от смазки головку. Ратцингер заволновался, заохал.

 — Боже, Боже... что... что вы делаете? — шептал он, цепляясь за плечи Георга.

 — Ласкаю твой нетронутый клитор, моя девочка, — сказал Георг ему в губы, не прекращая гладить его.

Он и не подозревал, что его любовник может так кричать на пике. Ратцингер вцепился в него всеми конечностями, вплавил в себя так, что даже его руку между их телами зажал намертво, и завизжал на высокой ноте, оглушая Георга. Его дырка пульсировала, из члена выплёскивалось накопленное за время воздержания семя. Георг кончил тут же, короткими толчками в простату только продлевая оргазм кардинала.

 — Хочу ребенка, — в забытьи прошептал Ратцингер, — заделай мне ребенка!..

Георга обдало жаром, член напоследок сократился ещё раз, выплёскивая всё, что в нем оставалось. Георг выскользнул из любовника и выбрался из его ослабевших объятий, плюхнулся на кровать рядом и притянул его к себе, обнимая со спины.

 — Обязательно, — прошептал он, поглаживая его живот. — Я увезу тебя в деревушку в Альпах и ты будешь постоянно ходить беременной.

Ратцингер всхлипнул и дёрнул бёдрами, ища физического контакта. Георг поцеловал его в плечо и сказал:

 — Мне нужно отвести вас в душ.

Ратцингер фыркнул и помотал головой, а потом развернулся и забрался к Георгу под бок.

 — Утром, — шепнул он и затих.

Георг дотянулся и накрыл их одеялом, обнимая кардинала. Не удержался и коснулся его дырочки — та всё ещё была приоткрытой и из нее вытекала сперма, и Георга снова кольнуло возбуждением. Несмотря на это, он понял, что чувствует страх. Их связь оказалась не такой, какой он ожидал — в ней было слишком много грязи, слишком много того, чего он хотел бы с другими своими любовниками, но не с Ратцингером. Конечно, Георг до сих пор любил его, иначе не прижимал бы его сейчас к себе так нежно. Но реальность была гораздо грязнее того, что он нарисовал себе в своей голове, и его это пугало.

"Нужно позвонить Сабине," — подумал он в очередной раз, и дал себе обещание, что наберёт её номер утром. Оставалось надеяться, что она живёт по прежнему адресу.

***

 — О, надо же, кто объявился! Как только номер мой вспомнил столько лет спустя... — промурлыкала Сабина в трубку. Был выходной, её голос звучал томно и сыто.

 — Сабина, я... я, кажется, влип.

Георг не ожидал от себя этого, но он разрыдался в трубку, горько и безутешно.

 — О Боже, мой родной, что стряслось? Тише-тише, не плачь и постарайся объяснить, что... — потом она прикрыла трубку рукой и сказала строго куда-то в сторону: — С кем надо, с тем и говорю. Уши закрой, это только для взрослых.

С ней явно был очередной молодой любовник, и то, что она его буквально заткнула, придало Георгу уверенности.

 — Он... он меня не отпустит, — прошептал он в трубку. — Мне кажется, я в клетке, из которой выхода нет. И я же... я люблю его, но в постели...

 — Он делает тебе больно? — осведомилась Сабина тоном доктора юриспруденции, коей она и являлась.

 — Нет, нет, ни в коем случае. Он... развратный. Это совсем не то, что я себе представлял, когда просто работал с ним.

 — Ооо, известная ошибка, — констатировала она. — Ты должен честно ответить себе на вопрос: ты любишь его или его образ, который нарисовал в своей голове? Если второе, ты должен уйти. Понимаешь меня?

 — Да, — обреченно сказал Георг, — но...

 — Никаких "но". Если я правильно понимаю, о ком идёт речь, то тебе опасно с ним оставаться в таком статусе. Если ты всё обдумаешь и решишь, что любишь только его образ, ты должен собрать вещи, мысленно распрощаться со своей карьерой и сбежать. Как — я тебя научу, только позвони мне, когда решишься.

Но Георг не решился, потому что теперь он остался единственным секретарем, и у них было слишком много профессионального общения, а у Георга — работы в университете, так что он чаще видел Ратцингера кардиналом и строгим начальником, чем любовником.

 — Он снова мне отказал, — сказал Ратцингер вечером, когда Георг проводил его до дома. Он выглядел измождённым.

 — Я могу что-то для вас сделать?

 — О нет, я не уверен, что мне что-то поможет, — слабо улыбнулся он. — Впрочем... я попробую попросить отпуск, хочу съездить в Германию. Было бы замечательно, если бы вы меня сопроводили.

Что ж, на это Георг был согласен, потому что и сам давно не навещал своих родителей. Мама его в этом упрекала.

Свою ошибку он понял не сразу — в поездке кардиналу нужна была помощь, он не собирался отпускать Георга от себя ни на шаг, но и не подпускал его к себе ночами. Напряжение между ними нарастало, Георг злился на кардинала и на свою несообразительность, втихаря звонил маме и говорил, что как-нибудь выкроит денёк.

 — Что-то случилось, Дон Джорджо? — беспечно поинтересовался Ратцингер как-то за ужином.

 — Да, случилось, — не удержавшись, раздражённо ответил Георг.

 — Посвятите меня.

 — Я уже говорил вам, что хочу навестить родителей, — прошипел Георг. — Ну, мой дорогой, если бы я знал, что вас это так расстраивает! — легко сказал кардинал. — Поезжайте. Я попрошу одного из своих бывших студентов меня сопровождать.

Если это была попытка вызвать ревность, то она не сработала, потому что Георг испытал только облегчение. Он тут же собрал вещи и уехал к родным прямо ночью, не заботясь о том, кто будет сопровождать кардинала и будет ли кто-то вообще. Правда, когда он вернулся несколько дней, от шока уронил сумку на пол, потому что Ратцингер в их общем номере был не один и не с бывшим студентом (впрочем, может, он и учился у профессора в свое время, Георг точно не знал), а с Клеменсом.

 — Что здесь происходит? — вскипел Георг, сжимая руки в кулаки.

 — Вы ведь были заняты, — промурлыкал кардинал, и не думая вставать с коленей бывшего секретаря.

 — И это повод изменять мне?!

Клеменс выглядел жутко виноватым и держал кардинала так, будто боялся обжечься о его тело. Ратцингер, тем не менее, прильнул к нему, обнял и спрятал лицо у него на шее.

 — Я и не думал изменять, Дон Джорджо, — промямлил кардинал Клеменсу в шею. — Мне просто хотелось тепла.

Клеменс взглядом попросил Георга вмешаться, и тот вмешался решительно и жёстко: он подошёл к ним, схватил Ратцингера за шкирку и сдёрнул с коленей Клеменса. Тот, явно не ожидавший, что Георг способен на что-то подобное, остался сидеть на краю кровати, не сводя с них глаз.

 — Ты замёрз? — угрожающе прошептал Георг в ухо Ратцингеру, обнимая его сзади.

 — Ты слишком давно меня не согревал, — капризно заявил кардинал. Георг не мог терпеть такой его тон, он зарычал и прижал его за бедра к своему напрягшемуся члену.

 — Давай покажем твоему любимому Йозефу, как мы обычно согреваемся, — прошипел Георг, и Ратцингер сглотнул. Клеменс будто прирос к месту. Его глаза остекленели от ужаса, но он явно не мог отвести взгляд от разворачивающейся сцены.

Георг погладил живот любовника, жарко выдохнул ему в ухо:

 — Ты хотел ребенка? Хотел, чтобы я заделал тебе круглый тяжёлый животик?

Ратцингер отчаянно заскулил.

 — Не хочешь порепетировать? Я бы наполнил тебя водой до краев, до боли, чтобы ты стал тяжёлым и неповоротливым. Взял бы воду погорячее, как ты любишь, ты бы согрелся.

Ответом ему стал стон и движение бёдрами назад, к его члену. Ратцингер ухватился за его руки, прижимая их к своему животу, непозволительно плоскому.

 — Пожалуйста, — выдохнул кардинал.

 — Дотронься до себя, — ответил Георг и глянул на Клеменса. Тот пожирал Ратцингера глазами, будто пытался напитаться этим зрелищем до конца жизни.

Ратцингер опустил руку себе на пах и чуть сжал, и тут же застонал, запрокинув голову. Георг поцеловал его шею, так удачно подставленную ему, и лишь краем уха услышал, как скрипнула кровать, а потом и хлопнула дверь номера. Он усмехнулся, потому что бедный Клеменс явно не ожидал ничего подобного, и хоть он прекрасно знал об их отношениях, зрелище для него оказалось слишком уж откровенным.

 — Ты только мой, — шепнул Георг, сжимая его практически до хруста костей, — и ты будешь получать удовольствие только в моих руках.

Ратцингер охнул и задрожал, забился в его объятиях, кончая. Обмяк на мгновение, но не дал Георгу усадить себя на кровать. Напротив, он развернулся к нему лицом и, не разрывая зрительного контакта, медленно опустился перед ним на колени и принялся расстёгивать его ширинку.

Прежде, чем взять его до горла, он тихо проговорил:

 — Это правило касается и вас, Дон Джорджо. Вы будете получать удовольствие только со мной.

***

Георг осознал всю бедственность своего положения только в тот момент, когда Его Святейшество год спустя при очередном разговоре про отставку Ратцингера вместо своего обычного твердого "нет" ответил "мне нужно подумать". Кардинал был окрылён до такой степени, что вместо ставшего для них обычным грубого секса предложил Георгу долгие нежные ласки. Когда они, кончив оба по два раза, сплелись конечностями в послеоргазменной неге, Ратцингер мечтательно прошептал:

 — Вот бы он согласился!.. Мы бы с вами уехали в место, где никто не помешал бы нам шуметь во время занятий любовью.

Георг тихонько усмехнулся и сказал:

 — Я приезжал бы к вам в отпуск.

Ратцингер поднял голову с его плеча и вопросительно на него посмотрел.

 — Вы что же, думаете остаться в Ватикане после моей отставки? — спросил он с ноткой возмущения.

 — Конечно, у меня ведь, знаете, карьера, я думал... — пролепетал Георг без всякой уверенности, и кардинал, конечно, тут же его перебил:

 — Вы мой секретарь, и вы останетесь им, пока я не вернусь к создателю. Ишь чего удумали — карьера! У вас есть я, зачем вам карьера?

Георг похолодел от ужаса. Он ведь тоже уже немолод, а старик Ратцингер даст фору многим молодым — вон как он трахается в свои-то семьдесят пять. Значит, осторожно ходить по земле он сможет ещё лет десять как минимум... И Георг в случае его отставки потеряет последнюю надежду продвинуться по карьерной лестнице хотя бы на ступеньку.

Что ж, он не готов вступать с кардиналом в полемику прямо сейчас. Время покажет. В конце концов, Папа пока не дал окончательного ответа, паниковать ещё рано...

***

Несколько месяцев спустя они узнали, что чуда для Ратцингера не случилось, и он был очень зол, причем злился он и на Георга тоже, будто в его власти было как-то повлиять на решение понтифика.

 — Я не готов сейчас с вами разговаривать, — сказал кардинал, часто дыша, после личной аудиенции с Его Святейшеством. — Ближайшие дни общаемся только по работе. Возможно, я ненадолго уеду в отпуск — один, — опустив глаза, он добавил, будто думал вслух: — Какой кошмар, эта работа убивает во мне даже желание проводить время со своим молодым любовником...

Георг в глубине души радовался, что ему пока рано собирать вещи и готовиться ехать в глушь, и одновременно его терзало чувство вины за посещавшие его мысли — Ратцингер стал старым, как бы Георг ни любил его, ему буквально во снах снилось, что он проводит время с молодым любовником или любовницей... Он сгорал от стыда, но не мог перестать думать о том, чтобы снять кого-то на ночь, пока кардинал будет в отъезде. Может, позвонить Сабине? Она старше Георга, но он так искренне по ней скучает! Они могли бы хотя бы выпить кофе и поболтать... Георг ужаснулся этих мыслей, снова вспомнил, как легко Сабина его всегда соблазняла, и запретил себе набирать её номер.

 — Что вы решили — едете в отпуск? — спросил Георг пару дней спустя.

 — Обойдусь, — ответил Ратцингер немного резко. — Георг сам сюда приедет, возьму пару выходных, чтобы провести время с ним.

 — Если нужно что-то организовать... — предложил Георг, но кардинал его перебил:

 — Надо будет — попрошу.

 — Что вы злитесь на меня? — не выдержал Георг.

Ратцингер вздохнул:

 — Простите Бога ради, я просто вымещаю на вас раздражение. Ничего не могу с собой поделать. Хотите тоже отдохнуть? Недельку хотя бы?

 — Ума не приложу, чем себя занять, но, пожалуй, не откажусь.

 — Вот и хорошо. И в университете возьмите отпуск.

Георг послушался, и начал употреблять освободившееся время на встречи с друзьями, которых давно не видел, и вычитку лекционного материла на следующий семестр. Он уже какое-то время жил в Каза Санта Марта, чтобы не тратить деньги на жилье и время на добирание до работы, и, хоть это было удобно, в то же время создавало проблемы: о том, чтобы привести к себе любовника или вернуться слишком поздно вечером, не могло идти и речи.

Георг, тем не менее, всерьёз раздумывал о том, чтобы найти себе кого-нибудь на ночь. Рядом с Ратцингером он и сам себе казался старым, а ведь ему всего сорок семь! С такими мыслями он возвращался в гостиницу. Повесив голову, погруженный в свои печали, он вызвал лифт. Тот пришел быстро, двери открылись, Георг сделал шаг — и врезался в выходящего из лифта человека.

 — Ах!.. — воскликнул тот, потирая лоб. Впрочем, он тут же взял Георга за плечи и подтолкнул дальше от закрывающихся дверей лифта. — Простите! Не сильно зашиб вас?

 — Нет, что вы. Вы меня простите.

 — Неловко вышло, — хихикнул прелат и наклонился, поднял свой мобильный телефон, который явно выронил в момент столкновения. — Не нужно было мне писать СМС на ходу. Я Гвидо Марини.

Он протянул руку, и Георг пожал её.

 — Я знаю, — сказал Георг. — Вы новый церемониймейстер.

 — А я знаю вас, будем знакомы, — рассмеялся Гвидо и взял его под руку, потащил прочь от лифта в сторону бокового выхода. — Составь мне компанию.

Георг всё ещё был слегка пьяным после встречи с приятелем, и любопытство взяло верх, так что он не стал сопротивляться. Гвидо вывел его к курилке во внутреннем дворе и достал пачку сигарет и зажигалку.

 — Будешь? — предложил он сигарету и Георгу.

 — Нет, спасибо. Я курю только после секса.

Гвидо рассмеялся и щёлкнул зажигалкой. Он был таким обаятельным, Георг не мог отвести от него взгляда.

 — И давно ты в последний раз курил? — спросил Гвидо мягко, разглядывая его через стекла очков в тонкой оправе внимательно, будто в поисках ответа.

 — Непозволительно давно. Ратцингер этого не одобряет.

Георг сам не мог поверить, что говорит всё это человеку, с которым только пять минут назад познакомился лично. Гвидо выглядел таким расслабленным, будто для него вся эта чепуха не имела значения.

 — Мы ему не скажем, — он подмигнул Георгу и сделал затяжку. Он курил так красиво, что у Георга колени задрожали. Кажется, теперь он понимал Сабину, которая искала себе именно молодых любовников.

 — Позволишь мне устроить тебе перекур? — вкрадчиво спросил Гвидо, чуть подаваясь в его сторону.

 — С удовольствием, — ответил Георг с придыханием.

 — Тогда вечером в понедельник, когда начальства не будет, — улыбнулся Гвидо. — Я запишу твой номер? Пришлю сообщение с адресом отеля.

Пока он записывал номер Георга в записную книжку телефона, Георг снова поражался тому, насколько легко поддался на эту авантюру. Наверное, он так устал быть в узде, что готов был пуститься во все тяжкие с первым встречным. Впрочем, Гвидо был очень милым, с тихим высоким голосом и потрясающей улыбкой, на его чары хотелось поддаться. Тем временем дверь хлопнула и к ним вышел кардинал, имени которого Георг не помнил, попросил у Гвидо огоньку, тот охотно достал зажигалку.

 — Я слышал, кардинал Ратцингер снова просил отставку, — нейтрально сказал Гвидо, забирая зажигалку и спешно докуривая свою сигарету.

 — Да, и снова получил отказ, — ответил Георг.

 — И правильно, — вмешался кардинал. — Он находится на своем месте, лучше него эту работу никто не сделает.

 — Полностью с вами согласен, — сказал Георг.

Они поболтали ещё минуты две, и Гвидо тронул его за локоть, приглашая пойти внутрь, Георг безропотно поддался. Гвидо проводил его до его номера и сказал у двери:

 — Я зайду на секунду?

 — Конечно, — Георг отпер дверь и жестом пригласил его.

Он закрыл за ними дверь и включил свет. Гвидо мягко улыбался ему.

 — Хотел спросить, — сказал он тихо, — как ты видишь близость между нами?

Георг на мгновение растерялся, потому что за годы отношений с Ратцингером отвык говорить о сексе вне постельных грязных разговоров. Быстро взяв себя в руки, он открыл рот... и выдохнул, потому что искренне не знал, что ответить.

Гвид снова улыбнулся.

 — Мы собираемся пойти all the way, или ты готов только на невинные ласки? — спросил он, внимательно следя за реакцией Георга. — Ты любишь быть сверху или снизу?

Георг едва сдержался от того, чтобы сказать ему "трахни меня прямо сейчас", потому что, Боже, у него ещё не было такого любовника — ласкового и милого, но при этом такого уверенного. Он понимал, что с Гвидо его ждёт рай.

 — Что угодно, — сказал Георг, облизав пересохшие губы. — Я готов на all the way.

 — Тебе, наверное, в последнее время редко доводилось быть снизу, — проговорил Гвидо.

 — Да... я могу, если хочешь, — сердце Георга было готово выпрыгнуть из груди. Если твой молодой любовник ещё и сверху... он, наконец, не будет чувствовать себя в постели, как ответственный работник.

 — Важно, чтобы ты хотел.

 — Конечно, я хочу, что за вопросы!

Гвидо рассмеялся, сделал шаг к нему и взял его лицо в руки.

 — Какой ты сладкий!.. — шепнул Гвидо и поцеловал его в губы. Георг положил руки ему на талию и попробовал прижать его к себе, но он не дался.

Когда он ушел, Георг упал в кресло, потому что ноги его не держали. Скорее бы понедельник!..

***

К вечеру понедельника Георг не только тщательно подготовился, но и весь извёлся. Он уже не мог ждать, и если бы сообщение от Гвидо пришло раньше, он бы уже летел в отель на всех парах. Сообщение всё-таки пришло, часа за три до назначенной встречи, и Георг ещё полчаса пострадал в своем номере, а потом не удержался и вышел в город, в надежде прогуляться и проветрить голову. Всё равно он приехал к нужному зданию на полчаса раньше, и в наказание себе пошёл побродить в местный сквер.

Само здание не выглядело, как гостиница. Вероятно, это был один из новомодных отелей, ключи от номеров в котором хранятся в ящиках с цифровым кодом у двери. Промаявшись ещё немного в сквере, Георг всё-таки направился к отелю. На двери Георга встретил кодовый замок, но он просто набрал номер апартаментов, который прислал ему Гвидо, и ему открыли. В холле никого не было, он поднялся на этаж и увидел, что дверь нужных апартаментов приоткрыта. Георг несмело постучал и заглянул, в прихожей стоял Гвидо и улыбался ему.

 — Заходи, — тепло сказал он, и Георг вошёл и закрыл за собой дверь, а через секунду его уже целовали и тащили к кровати.

Георг настолько отвык, что его любовник может быть одного с ним роста, молодым, сильным и полностью берущим инициативу на себя, что немного терялся и не знал, куда себя девать, особенно когда оказался под ним на кровати. Гвидо погладил его по щеке и нежно улыбнулся.

 — Я слишком тороплю события? — спросил он.

Георг нервно усмехнулся. С Ратцингером они дошли до постели за много месяцев, а полноценно — почти за два года. А с Гвидо он только три дня лично знаком, а его уже от порога уложили в постель, стащили воротничок и расстегнули рубашку. Конечно, он торопит события, но они оба знают, что Георг пришел сюда не за романтикой.

Гвидо понял смешок по-своему и тут же лёг вплотную к Георгу, просунул руку ему под голову и сказал негромко:

 — Извини. Можем обсудить, например, догмат о непорочности Девы Марии.

Георг невольно рассмеялся.

 — Нет-нет, я просто... отвык от секса на одну ночь, как оказалось.

 — Давно не было? — понимающе спросил Гвидо. — В том числе снизу, да?

Георг понял, что мучительно краснеет.

 — Эй, всё хорошо, — ладонь Гвидо снова легла ему на щеку, любовник заставил его повернуться к себе. — Ты же не думаешь, что я буду настаивать? Мы можем просто пообниматься, если хочешь.

У Георга камень с души свалился, хотя он хотел заняться с ним сексом. Гвидо ведь даже не был конвенционально красивым, но его обаяние заставляло сердце Георга таять.

 — Ну что, обнимаемся? — спросил Гвидо, сладко жмурясь, и Георг сам полез к нему целоваться, а в процессе даже проявил инициативу и погладил его через ширинку. Гвидо улыбнулся в поцелуй и притянул его к себе за задницу. Определенно, Георг хотел его, и неважно, сколько это продлится и будут ли у них настоящие отношения, потому что с ним невероятно комфортно. Ему хочется отдаться.

 — Не против, если я раздену тебя? — спросил Гвидо тихонько, покрывая поцелуями его лицо.

 — Давно пора, — ответил Георг и разомкнул объятия, давая ему место для маневра.

Когда рубашка была снята, а Гвидо принялся за его брюки, зазвонил телефон Георга на прикроватной тумбочке. Они оба замерли, и Гвидо уже открыл было рот, чтобы сказать что-то (вероятно, "чёрт с ним"), но Георг, предчувствуя неладное, потянулся к тумбочке и взял телефон. На экране было имя Ратцингера. Он застонал и снял трубку.

 — Через полчаса — ни минутой позже — вы должны быть у меня, — в голосе кардинала сквозила ледяная ярость, которой так боялись его подчинённые.

 — Но я...

 — Меня это не интересует, — бросил Ратцингер и положил трубку.

 — Что такое? Ты побледнел, — сказал Гвидо и быстро привел его брюки в порядок.

 — Ратцингер требует, чтобы я приехал, — ответил Георг и почувствовал, что вот-вот расплачется от несправедливости этого мира и почти детской обиды на кардинала.

Гвидо забрал у него телефон и отложил на кровать, взял его лицо в ладони, нависая над ним.

 — Тебе не обязательно ехать.

 — Он меня уничтожит, — застонал Георг, чувствуя, что с ним вот-вот случится истерика.

Гвидо прикусил губу, потом решительно кивнул.

 — Хорошо, так... Одевайся. Я отвезу тебя, моя машина в квартале отсюда.

 — Но он... Он не должен знать...

 — Мне плевать. Одевайся.

Георг послушно оделся, глянул на себя в зеркало в прихожей и ужаснулся — он выглядел бледным, осунувшимся и насмерть перепуганным. Ратцингер точно знает, что он с кем-то, в этом не приходится сомневаться. Вопрос только в том, как он узнал. Неужели, его шпионы следят за Георгом каждую минуту? Либо всё гораздо проще и он сам подослал Гвидо, чтобы его проверить?

Уже сидя на пассажирском сидении, он украдкой поглядывал на несостоявшегося любовника — тот был сосредоточен на вождении, потому что в это время дня дорожная обстановка в Риме была напряжённой, и при этом Гвидо нервничал явно вовсе не из-за дороги.

 — Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил он, когда ехать им оставалось от силы пять минут (и Георг уже опаздывал к обозначенному Ратцингером времени).

 — Что? Зачем?! — Георг понял, что задыхается. Всё-таки Гвидо послал кардинал? Или как это понимать?

 — У меня впечатление, что он... может нанести тебе вред. Будет лучше, если я...

 — Нет!

 — Как скажешь, — покладисто ответил Гвидо. — Я правда волнуюсь за тебя.

Георг горько вздохнул.

 — Я тоже волнуюсь, но если я пойду туда один, ещё есть маленький шанс, что меня не убьют и даже не вышвырнут из Ватикана, — признался он.

 — Если что-то случится, позвони мне, хорошо?

 — Спасибо, Гвидо.

Когда они остановились у дома кардинала, Георг всё-таки не удержался и спросил, не имеет ли сам Гвидо отношения к тому, что всё раскрылось.

 — Клянусь, — ответил Гвидо серьезно. — Я не стал бы в таком участвовать, это подло и низко.

 — Прости.

 — Всё в порядке. Звони, если что. И вообще, я готов тебя выслушать в любое время.

Георг быстро поцеловал его в щеку, выбрался из машины, закрыл за собой дверцу и после ещё пары напутственных слов от Гвидо направился к дому.

Ратцингер открыл ему дверь и сразу отступил вглубь коридора. Георг не мог разглядеть его лица, потому что единственным источником света в квартире был ночник в спальне, а кардинал стоял как раз спиной к дверному проему. И молчал.

 — Ваше Преосвященство... — проговорил Георг, напуганный до смерти, но Ратцингер перебил его:

 — Молчите.

Тон его был таким, каким Георг ни разу его не слышал, только знал по слухам, что у кардинала есть какая-то манера разговора, которая до смерти пугает подчинённых. Теперь-то Георг понял, и у него кожа покрылась мурашками. Может, стоит сбежать, пока есть возможность? Гвидо даже обещал подождать его минут пятнадцать, на всякий случай.

 — Отправляйтесь в спальню, — сказал Ратцингер и посторонился, чтобы пропустить его. — Раздевайтесь донага и ложитесь. Я скоро к вам присоединюсь.

Георг очнулся, уже когда выполнял приказ. Проходя мимо кардинала, он разглядел его лицо и едва не закричал: оно было бесстрастным настолько, что он казался ожившим мертвецом.

Георг буквально бросился в спальню и закрыл за собой дверь. Разделся и забрался под одеяло, спрятав голову под подушкой. Он малодушно боялся человека, который должен был вот-вот войти в комнату и потребовать от него близости.

Впрочем, Георг был уверен, что сегодня ни на какую близость не способен, разве что ублажить кардинала ртом. Да и то — ему было тошно, жутко и противно, и если бы он только мог, он бы покинул квартиру, едва оценив обстановку. Увы, у него были причины беспрекословно подчиняться хозяину квартиры.

Вот дверь отворилась, тихонько скрипнув, и сердце Георга едва не остановилось. Кровать просела под весом кардинала, с Георга осторожно стянули одеяло. Он тут же вцепился в подушку обеими руками, твердо намеренный её не отдавать.

 — Что же вы, Дон Джорджо, — мягко проговорил Ратцингер, и его ледяные пальцы невесомо коснулись спины Георга, провели вдоль позвоночника, — разве я не даю вам всего, чего вы желаете, что вы решили найти себе другого?

 — Не понимаю, о чем вы, — хрипло прошептал Георг из-под подушки.

 — О, я вас вытащил из чужой постели, а вы говорите, что ничего не понимаете! Либо у вас ранняя деменция, либо вы мне лжёте, а это чревато, мой дорогой.

У Георга внутри всё сжалось от его насмешливого тона и от ощущения его коротких ногтей, впившихся в его кожу на пояснице.

 — Как вы узнали? — не удержался он от вопроса.

 — А вы бы не узнали, если бы кто-то взял вашу вещь без спроса? — злорадно веселился Ратцингер, укладываясь рядом и обнимая его со спины. Теперь его руки касались живота Георга, и он от холода не мог дышать. — Вы принадлежите мне душой и телом, Дон Джорджо, а я ведь говорил уже, что не намерен делиться. Впрочем, как и вы. Вы были предупреждены, что так со мной поступать нельзя.

 — Это он вам рассказал? — не унимался Георг. Ему до смерти не хотелось прямо сейчас выяснить, что Гвидо его предал.

 — Ну что вы, синьор Марини не стал бы так с вами поступать. Он хороший человек, и я надеюсь, эта неудача не повредит вашей дружбе в дальнейшем.

Боже, он сказал "синьор"... Неужели, из-за Георга у Гвидо теперь будут проблемы? Неужели, его выгонят из церкви только потому, что Георг согласился на короткую интрижку?

 — Что он обещал вам? — спросил кардинал вкрадчиво, сунув нос под подушку, чтобы Георг его лучше слышал.

Георг не стал отвечать.

 — Что он намеревался с вами сделать, чего не могу сделать я?

Георг сжался в комочек, потому что Ратцингер позволил себе начать исследовать его тело кончиками пальцев, а Георгу этого совсем не хотелось. Ему было мерзко от его прикосновений, но он понимал, что, если скажет сейчас хоть что-то, это будут его последние часы в Ватикане.

 — Я ведь люблю вас, мой дорогой, — сказал Ратцингер мягко и поцеловал его в лопатку, гладя по бедру. — Мне больно осознавать, что я не удовлетворяю вас, и вам приходится искать связь на стороне.

Парадоксально, Георг чувствовал раскаяние. Его желание изменить, получить сиюминутное удовольствие должно было стать поводом для исповеди, а не для собственно измены. Сейчас он расплачивается за свою порочность.

Пальцы Ратцингера скользнули в ложбинку между ягодиц, и Георг непроизвольно дёрнулся. Ратцингер добрался до дырочки и обвел её кончиком пальца по кругу. Георг едва слышно выдохнул:

 — Нет.

 — Почему же? — усмехнулся кардинал и сел, поменял руку, чтобы удобнее было держать его за бедро и одновременно трогать его анус. — Вы ведь так хорошо подготовились!

 — Я не хочу, — всхлипнул Георг и сильнее натянул на голову подушку, чтобы не слышать, что Ратцингер будет ещё говорить ему. Ратцингер, впрочем, промолчал, только скользнул одним пальцем в его тело, погладил изнутри.

Георг неконтролируемо разрыдался. Оттолкнуть его он не решился бы, но ему было так плохо от того, что с ним обращаются, будто он какая-то игрушка, что слезы сами лились из глаз.

 — Да перестаньте, вам даже не больно, — выплюнул Ратцингер немного зло и тут же сунулся в него двумя пальцами. — И уберите уже эту подушку, вы сейчас задохнётесь.

Георг отчаянно замотал головой и вцепился в подушку только крепче.

 — Ну маленький мой, — тепло сказал кардинал и нашел пальцами его простату, чуть надавил, — мой хороший, я же хочу сделать тебе приятно. Мы никогда с тобой так не пробовали. Не зажимайся, мой мальчик. Тише-тише, впусти меня, я не сделаю больно.

Георг попытался сконцентрироваться на приятных ощущениях и забыть, что с ним это делают против его воли. Попытался думать о Гвидо — тот точно был бы с ним нежным... Возможно, довёл бы его одними пальцами — они у него длинные и ловкие. Георг начал потихоньку расслабляться.

 — Я знаю, что ты хочешь его, а не меня, — тихо проговорил Ратцингер и поцеловал его в плечо. — Но это не страшно. Можешь думать о нем, и мы будем квиты. Мой дорогой...

Он продолжал что-то говорить, и Георг даже стащил подушку с головы и уткнулся в нее лицом, тихонько постанывая от удовольствия. Ратцингер не спешил — массировал его простату в одному ему ведомом ритме, иногда вынимал пальцы и тут же возвращал их, то едва касался, то давил так, что Георгу хотелось податься на них сильнее. Георг, раз уж ему разрешили, думал о Гвидо, о его очаровательной улыбке и длинных нежных пальцах, и о том, каким уверенным он казался, когда дело дошло до постели.

 — Если что-то не так, скажи мне, — попросил Ратцингер и надавил чуть сильнее. — Хочу быть уверенным, что тебе всё нравится.

У Георга крепко стояло, и, если бы их взаимодействие происходило по его согласию, он бы, пожалуй, считал, что его вообще всё устраивает. Ратцингер тем временем принялся за него всерьёз — добавил смазки и тёр простату практически непрерывно, у Георга от возбуждения ноги сводило судорогой. Ему в голову пришло, что неплохо бы просто кончить прямо сейчас и послать кардинала к черту, завалившись спать, но кардинал распорядился им иначе. Георг к тому моменту был настолько распалён, что в любые перерывы в стимуляции просто хныкал и дрожал, слушая сердцебиение у себя в ушах вместо окружающего мира, и поэтому он не понял, как Ратцингер успел высвободить свой член из одежды, только почувствовал, как в его дырочку ткнулись твердой плотью.

Георг вскрикнул от неожиданности, но его снова обдало жаром из-за чувства заполненности, несмотря на то, что член у любовника был небольшим.

 — О, мой дорогой, мой горячий мальчик, такой раскрытый для меня, — горячо шептал Ратцингер ему в ухо, толкаясь в его тело. — Я так мечтал об этом... Так хорошо, мой любимый, ты так прекрасно меня принимаешь... Ох, я сейчас...

Его движения ускорились, но Георгу было мало, с непривычки кончить от члена он не смог бы.

 — Господи, — выдохнул он и блаженно прикрыл глаза, дотягиваясь до своего члена и беря себя в руку.

 — Да, мой дорогой, сделай себе хорошо, — теряя себя, шептал кардинал и кусал его плечи. — Кончи для меня, мой послушный мальчик.

Георг потёр большим пальцем чувствительное место под головкой, и этого хватило, чтобы толкнуть его за грань, и оргазм был только ярче от того, что член любовника продолжал входить в него в темпе, которого он от пожилого кардинала и не ожидал.

Наконец, он почувствовал, как в него толчками выплёскивается горячее семя, и как Ратцингер охая, обмякает и наваливается на него.

 — Ох, мой мальчик, как же хорошо... — блаженно шептал он, целуя шею Георга. — Теперь я понимаю, что ты чувствуешь, когда ты во мне... Ты так сладко трепетал на моем члене, когда кончал, я чуть рассудка не лишился от удовольствия. Моя любовь, мы ведь можем делать это чаще? Буду сам готовить тебя, если позволишь. Ты такой... Боже, Дон Джорджо, ты был бы идеальной женой для меня. Буду наполнять тебя своим семенем и затыкать пробочкой, чтобы ты носил частичку меня в себе целый день... Родной мой...

Георг дрожал и едва не плакал. Когда он начинал эти отношения, он подумать не мог, что его превратят в безвольную игрушку для удовлетворения похоти... Ему нужно сбежать. Он не согласен так жить, уж лучше...

Он провалился в сон, и проснулся лишь поздним утром, когда кардинал игриво чмокнул его в щёку.

 — Пойду погуляю с хорошим другом, — сказал он. — А вы приводите себя в порядок. Можете остаться и дождаться меня с прогулки.

Георг ничего не ответил, лишь дождался, когда он уйдет, и тогда бросился в душ, долго тёрся мочалкой под очень горячей водой, пытаясь смыть с себя прошедшую ночь. Конечно, после душа он оделся и буквально сбежал из квартиры, и первым делом, оказавшись в Санта-Марта, принялся звонить Сабине.

Её домашний номер не отвечал, но это и неудивительно — на дворе стояла середина буднего дня. Тогда Георг использовал запрещённый прием и набрал номер её мобильного — тот оказался недоступным.

С колотящимся где-то в горле сердцем он откопал в ящике стола свою старую записную книжку и набрал номер её дома в Германии. Она когда-то дала ему этот номер на самый экстренный случай, потому что у нее был муж, и любые звонки могли раскрыть её связи на стороне...

Трубку снял, судя по молодому голосу, её сын.

 — Могу я поговорить с фрау Шварц?

В трубке повисло молчание.

 — Кто её спрашивает? — наконец, тихо спросил голос на том конце.

 — Мы с ней одно время преподавали в Риме, — почти-не-солгал Георг, чувствуя неладное.

 — Мне очень жаль. Мама умерла несколько месяцев назад.

Георг сидел в кресле у стола, но голова у него закружилась так стремительно, что ему пришлось ухватиться свободной рукой за столешницу. Он старался изо всех сил, чтобы его голос не дрожал и не фальшивил, когда он высказывал парню свои соболезнования, а потом он положил трубку и сполз из кресла на пол, беззвучно крича. Он едва смог приподняться и дотянуться до телефона, чтобы набрать Гвидо сообщение: "Мне нужно с тобой увидеться как можно скорее".

Обеспокоенный Гвидо перезвонил ему спустя минут пятнадцать его непрерывной агонии и сказал, что сможет прийти не раньше, чем после службы.

 — Я прибегу, как только смогу, дорогой, — говорил он. — Может, позвать кого-нибудь? Вызвать тебе скорую?

 — Нет, нет, мне просто нужно поговорить, — шептал Георг. — Только с тобой, ты в курсе...

 — Хорошо, я приду. Пиши, если что.  Отвечу, как только выйду из собора.

Георг положил трубку и продолжил корчиться на полу. Всё кончено, он не вырвется отсюда никогда, только в могилу. Сабина была для него единственным шансом не только получить юридическую помощь, но быть принятым вне религиозного сообщества... Он уже так стар, ему некуда бежать, не найти работу, не вернуться домой. Мышеловка захлопнулась, вот только Георг не погиб, а лежит в ней с перекладиной на шее, и медленно задыхается.

Интересно, знал ли Ратцингер о смерти Сабины? Георг был практически уверен, что да. Не сказал ему, чтобы поглумиться, — Георг точно узнал бы (и он узнал!), и ему стало бы больно, потому что он не заботился о своей подруге и даже не интересовался ею. И что ему делать, как искупить эту вину?

Когда его немного отпустило, он встал и выпил воды, а потом до самого прихода Гвидо ходил из угла в угол, пытаясь хоть так забыться. Это немного помогло, и когда в дверь тихонько постучали, он уже не испытывал острого желания разрыдаться.

 — Как ты? — Гвидо ворвался в номер, как вихрь, едва Георг открыл ему. — Боже, на тебе лица нет! Что такое? Иди сюда.

Гвидо обнял его, погладил по затылку, но Георг не плакал больше, а намеревался рассказать ему всё без эмоций и ничего не утаивая.

Они сели на кровать, Георг говорил долго. Рассказывал о Сабине, о том, как они годами просто спали, как потом практически сдружились, как он прекратил их отношения, когда в его жизни появился Ратцингер. Как Ратцингер из неуклюжего девственника стал похотливым монстром, которого, казалось, Георг и не знал вовсе...

Гвидо терпеливо выслушал до конца, а потом утащил его с собой на кровать, уложил к себе на плечо.

 — Мой дорогой, то, что случилось вчера, имеет конкретное название, — проговорил он, баюкая Георга.

 — Я знаю, — ответил Георг. — Лучше не думать об этом, потому что... Она умерла, и теперь мне нужно быть сильным, а если я признаюсь хотя бы себе в том, что произошло, я разобьюсь на тысячу осколков... Прости, что вываливаю это на тебя.

 — Тише, родной, всё хорошо, — Гвидо обнял его крепче, и вскоре Георг услышал, что он шёпотом читает молитву, и тогда его накрыло — он рыдал и рыдал, вцепившись в него, и задыхался, и дрожал, а Гвидо гладил его и целовал в макушку, пока Георг, наконец, не забылся сном.

Проснулся он уже после ужина, и Гвидо тут же нежно улыбнулся ему.

 — Как ты, родной?

Георг кивнул и снова закрыл глаза. Потом спросил шепотом:

 — Мы с тобой знакомы пару дней всего, разве я тебе родной?

 — Ты мне нравишься, — признался Гвидо, чуть сжимая его в объятиях. — И ты мой брат во Христе. И... я хотел сказать, если вдруг ты захочешь придать ситуацию огласке или просто сбежать, я тебе помогу.

 — Теперь уже не захочу, — прошептал Георг. — Спасибо, дорогой.

***

Конечно, Ратцингер связался с ним чуть позже, просил о встрече и умолял о прощении. Георгу пришлось его простить, иначе он не видел выхода из этой ситуации.

Кардинал был с ним мягким, вежливым, нежным, ластился к нему и дарил ему подарки, и Георг сдался. В конце концов, они так долго были вместе...

А потом случилось неминуемое.

 — Теперь, когда я Святейший Отец, — говорил Ратцингер, застёгивая пуговицы белоснежной сутаны, — о телесных грехах не может идти и речи.

Это было на следующее утро после конклава, и Георг слушал его тупо, без каких-либо эмоций. Ему было, по большому счету, всё равно, ведь теперь ему оставалось только дождаться, когда старик Ратцингер пройдет до конца свой жизненный путь, и тогда Георг навсегда останется почтенным секретарем почившего Папы. Без секса он как-нибудь проживёт, не впервой.

Впрочем, он собирался проводить всё свободное время в молитве и покаянии, потому что, конечно, кто виноват в его бедах, как не он сам?

 — Я хочу, чтобы вы относились ко мне уважительно, — строго сказал новоиспеченный Папа, завязывая фашию.

 — Конечно, Ваше Святейшество.

 — И вы не будете мне изменять.

 — И в мыслях не было.

Георг не знал, что судьба уготовала ему долгие годы наедине с этим мелким домашним тираном, не знал, что Ратцингер будет жаловаться всем, кого знает, что Георг над ним издевается. Не знал, что всё ещё будет испытывать к хрупкому старику любовь, нежность и жалость, и что найдет в себе силы быть с ним до конца, но не найдёт сил, чтобы смотреть на его агонию зимней ночью в Матер Экклесиа.

И конечно, он не мог предположить, насколько сильно по нему ударит смерть кардинала.

 — Спи спокойно, любовь моя, — мысленно шептал он, прощаясь с ним навсегда на глазах у огромной толпы. — До встречи.

23.06.2026