Work Text:
Рокки в курсе, что у него с головой непорядок. Что он малость не в себе. С ебанцой, как когда-то ему сказал Ранмару. Не то, чтобы они вот прям разговаривали.
Вообще, Рокки бы посмотрел на того, кто рискнёт беседовать беседы с этим мудозвоном. Потому что эта вечно пмсная истеричка вообще не в состоянии двух слов сказать. Только верещит, как свинья. Особенно, если ёбнуть ему, как следует, по его самодовольной роже…
Чёрт, вот опять. Понесло.
Рокки закуривает.
Конечно, курение его нисколько не успокаивает и не расслабляет. Всё это пиздёж. Но, сигара занимает руки, а клубы дыма отвлекают внимание. И первая волна ярости, если никто не додумается дать ей подпитку, быстро сходит. Не до конца, само собой. Ярость у Рокки никогда не проходит до конца. Но по крайней мере, в мозгах становится яснее и уже не так тянет оторвать кому-нибудь голову.
Вообще, это возможно и странно, но Рокки не сторонник насилия. Никогда не был. Не его вина, что некоторым - почти всем, на самом деле - объяснить, в чём они не правы, можно только кулаками. А так, он ненавидит насилие с самого детства. С тех далёких дней, когда отец, вечно пьяный ублюдок, спускавший все деньги на выпивку и игры, без устали чесал свои кулаки о его мать, а немного позже к ней присоединились сестра и сам Рокки. Отец, с залитыми до краёв глазами, не делал между ними никакой разницы. И Рокки, размазня и тряпка, терпел побои и зажимал уши руками, чтобы не слышать криков сестры и матери. Лишь позже он понял, отчего они могли так кричать.
Отец был первым, кого Рокки отмудохал, когда подрос достаточно и научился махать кулаками с толком и расстановкой. Специально вернулся из своих скитаний, чтобы применить полученные навыки на практике.
Впрочем, никакой гордости или удовлетворения от этого он не испытывал.
Отец к тому моменту совсем опустился. Из их дома он перебрался в какой-то клоповник, в котором вечно была толпа из таких же пьяниц, воров и прочих. Перестал бриться и стричься и бог его знает, когда он в последний раз мылся и менял одежду. Смердело от него так, что щипало глаза и Рокки, на секунду, засомневался, что он вообще живой.
А этот еблан даже не узнал собственного сына.
В приступе ярости Рокки разбил ему голову. Не рассчитал силы и ёбнул со всей дури так, что у папаши моментально заплыл один глаз, а второй выкатился, едва не вылетев вообще из глазницы, а рот, выпустив по подбородку струю кровавой слюны, растянулся почти до ключиц, ещё и скосившись в бок. Должно быть, челюсть вылетела из пазов. Но, как будто этого был мало, Рокки, для верности, приложил его пару раз головой о низкий столик, заваленный бутылками. Наверное, именно тогда и проломив ему висок. Должно быть, отец только чудом не помер на месте, а то быть бы Рокки отцеубийцей.
Хотя, если бы и да, Рокки бы не сожалел об этом. Он уверен. Он до сих пор его ненавидит, даже сейчас, когда того уже нет. Как нет и матери, и сестры. По иронии, этот уёбок выбрал тот же способ, что и они - повесился. Рокки был на опознании. Сказал, что не узнаёт его и понятия не имеет, кто это. Просто, чтобы подгадить напоследок. Другого-то шанса уже точно больше бы не выпало. Коп, матёрый смурной мужик, кажется ему ни черта не поверил. Но и настаивать не стал. Только и сказал:
- Сходство отрицает. Так и запишем.
Рокки был благодарен ему за это. Потому что до сих пор, стоило прикрыть глаза, как под сомкнутыми веками всплывала картинка - бедная, но прибранная комната. Ещё светлая, потому что день. И тишина, такая непривычная и пугающая. Рокки только вернулся из школы. На столе обед, заботливо прикрытый полотенцем. А почти над самым столом - ноги. Его матери и сестры. Слегка покачиваются от движения воздуха.
Сначала Рокки даже не понял, почему мать и сестра парят в воздухе. Подумал, это какая-то игра. Позвал их, но они, конечно не ответили. Тогда, он попытался сдёрнуть их вниз…
Бля-ядь, каким же наивным идиотом он был… просто редкий дебил.
Это потом, позже, после бесполезных слёз, соплей и истерики, он увидел конверт под чашкой риса. В письме мать просила перед ним прощения за всё, надеялась, что он поймёт и что он будет сильным и вырастет достойным и сможет устроиться в жизни. Что она очень его любит и гордится им.
Письмо было довольно высокопарным и не очень искренним. Словно бы списанным откуда-то. Вполне возможно, мать была не сильна в словах, зато сестра зачитывалась романами. Но всё это он понял много позже.
Да, он его сохранил, а кто бы не?
Именно так он их и запомнил - ноги. Прошло больше двадцати лет с тех пор, а он до сих пор мог описать каждую морщинку на ступнях матери. Каждый синяк и ссадину на лодыжках сестры. Лица же наоборот, незаметно стёрлись из его памяти. Он не помнил ни какую стрижку носила его мать, ни были ли проколоты уши у сестры. Не помнил их улыбок и голосов. Но помнил ноги, странно безвольно обмякшие и при этом - пугающе прохладные и твёрдые. С посиневшими ногтями. Висящие в воздухе, примерно в полуметре над полом. У Рокки было достаточно возможности, чтобы всё это запомнить - он цеплялся за материнскую юбку и обнимал её за ноги так долго, что за окном стемнело, а он щедро уделал соплями её тонкие, покрытые сеткой серебристых шрамов, щиколотки.
Когда он, повинуясь материнскому наставлению из письма, наконец собрался уходить, по комнате уже поплыл характерный тухлый запашок, спутать который было нельзя ни при каких обстоятельствах. Было лето и природа педантично делала своё дело, безжалостно запустив процесс гниения, пока Рокки всё ещё надеялся на обратное. И это был кошмар.
Он положил на стол письмо, которое мать написала для полции. Потом съел свой последний обед, забрал деньги, вложенные в конверт, взял сумку с вещами, заботливо собранную матерью и сестрой для него и ушёл из родного дома, чтобы никогда не возвращаться.
Потом, болтаясь по стране, Рокки насмотрелся разного. И гораздно страшнее и даже отвратительнее, и был прекрасно в курсе, что тем днём увидеть он мог и несколько другую картину. Но мозгу не прикажешь и картинка с ногами наверное будет с ним до самого его конца.
На самом деле, Рокки не понимал, почему из всех вариантов мать выбрала именно этот. Он не винил её, потому что, ему ли не знать, сколько страданий выпало на её долю. Но не понимал.
Наверное, у неё была депрессия, наверное, она чувствовала себя одинокой в своём несчастье. Возможно, Рокки был для неё обузой, ребёнком, требовавшим внимания и защиты, которых она ему дать не могла. Наверное, это всё угнетало её, поэтому, Рокки её не винил.
Он винил себя, что не смог стать достаточной причиной, чтобы удержать от последнего шага и мать, и сестру, что не дал отпор отцу. Что не понял, что жить так, как жили они, нельзя.
Покидая отчий дом, он дал себе обещание, что станет сильнее. Чтобы не допустить повторения. Чтобы у других мальчишек и девчонок был шанс вырасти нормальными. Окончить школу, а не скитаться по улицам, выучиться на поваров или инженеров, или на кого им там придёт в голову, радовать мать своими успехами и навещать её по выходным.
Рокки не уверен, что смог правильно выполнить пожелание из первого и последнего письма от матери. Скорее всего, его понимание о том, что значит быть сильным и достойным, отличаются от её. Но, если она хотела, чтобы он поступал иначе, ей стоило лучше подумать о последствиях своего решения. Он же чувствует себя на своём месте. И рад, что он не один.
Каждый в его команде имеет историю и прошлое. Не только у Рокки есть бэкграунд. У каждого из этих юнцов хватает дерьма за плечами. Но хорошо знаком он только с историей Кайто и Киззи - потому что именно с них и начались “Вайт раскалс”, и с историей Коо, потому что Коо его правая рука. Но за любого из раскалсов Рокки готов отдать жизнь. Потому что они для него семья, которую он потерял. Потому, что они приняли его со всеми его тараканами и заёбами. А заёбов у него много.
Рокки знает, что с головой у него всё плохо. “Вайт раскалс” носят белое, как знак их намерения защищать женщин и детей, но внутри у Рокки чернота, куда гораздо более глухая, чем у последнего из самых отбитых отморозков из “Дабт”.