Work Text:
Господи, помоги мне!
Я-то, наивный, думал, что испытание — это одиночество на острове, что так ты наказываешь меня за грехи моей беспокойной юности. Как же я ошибался! Как был неправ! Одиночество было благом, испытание — вот оно.
Бронзовая кожа. Чёрные волосы, змеями извивающиеся по спине. Гибкое, сильное тело, поджарые ягодицы, широкие плечи. Он стоит по колено в воде, и заходящее солнце отражается в капельках моря на его обнажённой коже, и я вижу, как играют мускулы на его спине. В руке он держит тонкое копье, которое сам выстругал из дерева, и внимательно всматривается в бирюзовую гладь перед собой. На моё счастье, он так сосредоточен на своём деле, что ничего не замечает вокруг — не замечает меня, и я могу, спрятавшись в прибрежных зарослях, любоваться каждым его движением. Господи, прости меня, ибо грешен и слаб!
Взмахнув рукой, Пятница кидает копье футах в пяти от себя и попадает, он всегда попадает. Копье несколько секунд пляшет в воде, потом всплывает, и на поверхности растекается красное пятно. Ещё одна рыба для сегодняшнего ужина. Пятница поворачивается к берегу — я отступаю на шаг, прячусь за деревом, но он меня не замечает. Нанизав рыбу на прут и положив её в тень на пальмовые листья, он снова входит в воду и идёт навстречу заходящему солнцу, которое, словно обрадовавшись встрече, ласкает его тело своими лучами. Ради меня Пятница научился носить штаны и куртку, но как же он прекрасен сейчас в своей первозданной, дикой наготе! Зайдя в воду по пояс, он останавливается, поднимает руки, как будто поклоняясь солнцу, и ныряет. Я знаю, что он, выросший у моря, может пробыть под водой куда дольше, чем я сам, и все же каждый раз, когда морская вода поглощает его, сердце моё замирает в ожидании. Я сказал, каждый раз? Да, я выдал себя. Я слежу за ним. Раз за разом обещая себе, что больше никогда, я снова и снова прихожу на берег и прячусь в кустах, чтобы любоваться запретной — для меня, не для него! — наготой.
Пятница плавает долго, наслаждается каждой секундой: то ныряет, надолго исчезая под водой, то рассекает волны широкими уверенными гребками. Я так поглощён этим зрелищем, что, сам того не осознавая, делаю несколько шагов вперёд, и Пятница замечает меня. Словно превратившись в соляной столб, я стою, не в силах пошевелиться, и смотрю, как он выступает из прибрежной пены, гибким движением подхватывает свою добычу и идёт ко мне. Его нагота ослепляет, мне хочется отвернуться, закрыть глаза, закричать на него, приказав одеться, но я молча смотрю на него, растерянный, ошеломлённый, пристыженный. Я не должен был позволять себе…
— Робин? — спрашивает Пятница, подойдя ко мне совсем близко. — Робин искал Пятницу?
— Нет, я просто…
— Пятница поймал рыбу на ужин! — он с гордостью демонстрирует мне связку из пяти рыбин. Я киваю, потому что в горле пересохло и слова не выходят наружу. Он смотрит на меня, чуть склонив голову набок, и намокшие пряди чёрных волос липнут к его лбу. Смотрит так, как будто пытается что-то понять, и мне становится не по себе под этим пристальным взглядом, потом кладёт рыбу на землю и делает ещё шаг вперёд.
— Почему Робин не сказал Пятнице раньше?
— Не сказал… что?
Я пытаюсь отвести глаза в сторону, но мой взгляд все время устремляется вниз, к густым черным завиткам в его паху, к… Робин, бедный Робин, что же ты делаешь!
— Что Робин… — он произносит что-то, чего я не мог бы воспроизвести, даже если захотел бы.
— Что?
— Я не знаю, как это называется на вашем языке, — он хмурится, ища нужные слова. — Моё племя называет это горем мужского корня. Когда мужчина долго не спускает семени, его корень начинает горевать. От этого можно заболеть, а Пятница не хочет, чтобы Робин заболел. Пятница хочет, чтобы Робину было хорошо.
— Я не…
Но я не успеваю ничего сказать, и сделать ничего тоже не успеваю. Пятница опускается передо мной на колени и его быстрые ловкие пальцы распутывают завязки на моих штанах. Надо оттолкнуть его руки, остановить его, сказать, что так нельзя, что это неправильно, грешно, но его пальцы уже там, гладят, сжимают, трогают, а потом их сменяют горячие мокрые губы, и я слышу, как из моей груди вырывается стон. Пятница проводит языком по всей длине, облизывает мой — кажется, его племя называет это «мужским корнем»? — со всех сторон, а потом берет в рот. Господи боже мой, ни одна портовая шлюха никогда не брала в рот так! Его губы сжимают ствол, скользят по нему вверх и вниз, опускаются почти до самого основания, и я чувствую, как головка упирается в тугое мягкое горло. Мне приходится ухватиться одной рукой за дерево рядом, чтобы не упасть, второй рукой я держусь за волосы Пятницы. На миг выпустив мой «корень» из влажных губ, Пятница поднимает глаза и смотрит на меня снизу вверх.
— Робину хорошо?
— Очень. Очень хорошо…
Он кивает и снова берет в рот, начинает сосать быстро, глубоко заглатывая каждый раз, и я закрываю глаза, потому что вид его черноволосой головы, размеренно двигающейся вперёд и назад между моих широко расставленных ног, сводит меня с ума. Боже, я обходился без этого столько лет и уже думал, что покончил с похотливыми желаниями, зачем ты послал мне моё смуглокожее искушение? За что, Господи?
Надолго меня не хватает — словно мальчишка, первый раз попавший в бордель, я с криком изливаюсь в его рот. Пятница легко поднимается с колен, облизывает губы и берет меня за руку.
— Идём.
— Куда?
— Робин же не думает, что Пятница умеет только это? Пятница хочет сделать Робину хорошо. Идём.
Я послушно иду за ним, не понимая, куда он меня ведёт, и прихожу в себя только в доме. Выпустив наконец мою руку, Пятница начинает медленно раздевать меня — снимает меховую шапку, куртку, рубаху, снова берётся за штаны. Я хочу остановить его. Там, на берегу, я просто растерялся, но сейчас-то пришёл в себя! Но ладони Пятницы скользят по моей груди, гладят плечи, шею, спускаются к бокам, и я не нахожу слов, чтобы остановить его.
— Ложись, Робин, — шепчет он. — Пятница покажет тебе, что могут мужчины его племени.
Подчиняясь его настойчивым, упорным рукам, я ничком опускаюсь на шкуры углу, спрятав пылающее лицо в сгибе локтя. Я сдаюсь — не столько ему, сколько своим тайным желаниям, которые тлели внутри с того далёкого дня, когда я увидел связанного обнажённого дикаря у костра. Пятница садится рядом, и его ладони, горячие, скользкие от какого-то масла, начинают гладить мою спину. С каждым прикосновением огонь в моей груди разгорается все сильнее, стекает в низ живота, пылает в чреслах. Твёрдые сильные пальцы разминают мне поясницу, потом опускаются на ягодицы и замирают там, как будто ожидая разрешения. Пятница наклоняется, касается губами моего уха.
— Робину хорошо? Робин хочет, чтобы Пятница сделал это? Пятница умеет доставлять удовольствие, Робину понравится.
Меня хватает только на то, чтобы негромко застонать, когда он прикусывает зубами мочку моего уха. Пятница смеётся, и его губы перемещаются на шею, целуют плечи, движутся по спине вниз, ниже, ниже… ниже… Потом он отстраняется, и я чувствую, как на мои ягодицы льётся что-то густое и маслянистое. Умелые, ловкие пальцы размазывают масло, нежно касаются входа в моё тело, и меня подбрасывает на шкурах.
— Ро-о-обин, — шепчет Пятница, снова склоняясь к моему уху. — Робин должен просто расслабиться и все будет хорошо.
Просто расслабиться. Я вспоминаю, как когда-то, много-много лет назад, мы ходили в портовый бордель с одним моим товарищем, и пока я тискал грудастую рыжую девку, он, пошептавшись о чем-то с хозяйкой, отошёл в сторону. Я хотел было спросить, в чем дело, но тут к нему подошёл высокий темнокожий юноша в одних шароварах из тонкой ткани, обвил рукой его плечи и увлёк за собой. Потом мне пришлось ждать его добрых полчаса, и когда он наконец появился — судя по блеску в глазах, нетвёрдой походке и тому, что он сунул хозяйке несколько монет поверх обговорённой платы, время мой приятель провёл не хуже моего. Он тогда сказал, что удовольствие с мужчиной не сравнится ни с чем, что может дать женщина… Я так и не решился тогда попробовать. Потребовалось несколько десятков лет и целая жизнь на необитаемом острове, чтобы наконец прийти к этому.
Пятница начинает напевать что-то на своём языке. Я не понимаю ни слова, но тягучая, протяжная мелодия окутывает меня, несёт куда-то, я словно раскачиваюсь на волнах его голоса, и почти не чувствую боли, когда пальцы сменяются чем-то гораздо, гораздо большим. Меня распирает изнутри, разрывает на части, и только сильные руки Пятницы, сжимающие мои бедра, держат на месте. Он движется во мне медленно, неторопливо, глубоко погружаясь при каждом толчке, задевая внутри какую-то точку, от которой по всему телу расходятся жаркие искры наслаждения. Моё тело, как будто само, помимо моей воли, начинает двигаться в такт, подаётся навстречу, прогибается. Подчиняется. Пятница всегда подчинялся мне, слушался моих советов и приказов, но сейчас я полностью в его воле. Ритм песни, которую он все ещё поёт, ускорятся, и так же ускоряется он, двигается быстрее и резче, толкается глубже. Я слышу чей-то хриплый крик и понимаю, что это кричу я сам, когда пульсирующий в паху жар прорывается наружу.
Обессиленный, я падаю на шкуры. Пятница опускается рядом и легко целует меня в плечо.
— Робину было хорошо? — спрашивает он. Меня хватает только на то, чтобы кивнуть. — Пятница рад. Теперь мужской корень Робина больше не будет горевать. Робин скажет Пятнице, когда захочет снова?
Я киваю опять. Разум говорит мне, что это должно остаться последним и единственным разом, что я не должен, не могу… Но рука Пятница, пахнущая морем и кокосовым маслом, гладит моё плечо, и я понимаю: да. Я скажу ему, когда захочу снова.
Господи, помоги мне!