Work Text:
Вам, наверное, интересно, как я оказался в лесу. Зимой. В сочельник. С пятилетним пиздюком, который даже не мой. А может, вам насрать. Мне было бы насрать. На себя тоже, но пиздюка жалко. Он ведь из-за меня дрожит от холода и смотрит в дуло пистолета, тёмное и беспросветное, как мои планы на пенсионные накопления, вместо того чтобы сидеть дома. В тепле. С родителями. Даже если некоторые из них редкостные мудаки.
Я, впрочем, не лучше.
— Эй, Теннис, — говорю я хмырю, который держит пистолет.
— Бадминтон! — рявкает он.
Какие мы ранимые, а?
На секунду перевожу взгляд на пиздюка, подмигиваю ему. Он молодец, стоит спокойно, только варежки — одну красную, другую зелёную — в кулачки сжал. Думает, что это просто игра.
Такие высокие ставки я даже угашенным в ноль не делал.
— Так я и сказал, — снова ухмыляюсь хмырю. — Хоккей, ты какого хрена на мальца быкуешь? Он у тебя слюнявчик отобрал?
— Его папаша прикончил моего брата, — шипит этот мститель-хуитель. У него аж глаз дёргается, и я начинаю надеяться, что его на месте удар хватит.
Говорю:
— Пиздёжь, Чёрная Борода мокруху не разводит.
Не своими руками, по крайней мере. За Черныша это делает гравитация, или огонь, или вода. Или Хэндс. Делал.
— Не Тич, — братец-псих слегка дёргает пистолетом, и у меня душа в пятки уходит, потому что дуло всё так же направленно на мальца. — Боннет.
Вот уж от кого не ожидал, жирные черти в этом расфуфыренном омуте. Но не зря же Черныш вцепился в Боннета как клещ. Сливка общества, сука. Иззи всё-таки крупно ошибся насчёт блондинчика, яйца там есть, и весь прибор ничего такой, я сам видел. Ясно, с чего Черныш потёк — и вообще, и крышей.
Хотя по мне крыша у Эдди всегда напоминала рыболовную сеть с автоматической программой релокации на Багамы. Просто он умел этим пользоваться. В отличие от меня. Если у Черныша срывает черепицу, он на хер сжигает половину квартала, забирает товара на несколько миллионов и без проблем съёбывает на полицейском вертолёте, которым никто из нас, дятлов, не умел управлять. А если я НЕМНОЖКО ПЕРЕЖИВАЮ из-за того, что лучший в моей жизни одноразовый перепихон больше никогда не повторится, ведь второй участник событий, блядь, умер… я краду ёлку.
Серьёзно, я давно не видел такой огроменной. Только на площади, и то не каждый год. А тут домашняя. У нас на ферме все деревья повырубали, была только сраная пластиковая, которую матери притащил очередной ёбарь. Но я в детстве и вместо подарков обычно получал пиздюли. Это я теперь знаю, что так быть не должно, и жалею, что не всегда проводил Рождество с Джонни, пока тот был мелким. Правда, во мне тогда снега было больше, чем на улице. Энн не отставала, да все наши так напряжение снимали. Работа-то нервная. Бен смылся в Мексику, но часть бизнеса за ним осталась. Хмурым никто не ставился, поэтому наркошами мы себя не считали.
Друзьями тоже. Но когда вытаскиваешь кого-то из горящего вертолёта вечером и отсасываешь ему утром, формируется некая связь.
Джонни жил с тёткой Энн. Старуха смотрела на меня как на говно каждый раз, когда я приходил и спускал целое состояние на аттракционы в парке и прочую хуету для детей. Я думал, что лучше своего бати. Он вышел за сигаретами ещё до моего рождения, а я типа в жизни сына присутствую. Из-за меня он чуть и не отъехал. Нашёл у меня в куртке конфетку, ага, конфетка, чтоб её! Я сам не знал, что туда намешали, но вставляло от этой байды жёстко. Джонни загремел в больницу на неделю. Энн попыталась выпустить мне кишки, и честно, лучше бы Хэндс её не останавливал. Черныш как раз притащил его знакомиться. Вот так и познакомились: Черныш матерится и укладывает меня на бок, Энн визжит, я скулю и держусь за распоротый живот, ковёр утопает в кровище, причём не только моей (Энн ой как не любит, когда её останавливают), Мэри ржёт — хата её была, хотя мы втроём там тусовались. Только Хэндс со своим выражением перманентного запора на лице молчит, потому что не врубается в происходящее.
Надо было сразу его трахнуть. Хрен с ними, с кишками. Самое большое сожаление в моей жизни — что я не поимел Иззи чёртового Хэндса прямо на испорченном ковре в заблёванной квартире Мэри Рид четверть века назад.
Но тогда я ещё не понимал, зачем Чернышу этот шибздик. Нет, кулаками махать он умел, и в оружии разбирался. Явно где-то служил. Таких полно, почему этот? Чуть позже он меня впечатлил.
После случая с Джонни мне было так паршиво, что я вписался в рехаб. В очередной раз. Черныш пришёл меня навестить с порошковыми гостинцами (как обычно) и Хэндсом (а вот этого раньше не случалось). Ох, как новое пополнение орало, когда пронюхало про гостинцы! Шёпотом, чтобы санитары не сбежались. Досталось и мне, и Чернышу, и я впервые видел, чтобы он позволял кому-то ездить себе по мозгам.
У меня с мозгами было ещё хуже, поэтому, наверное, меня проняло сильнее. Какой-то хуй с горы вещал мне, что быть отцом — значит отказаться от своего эго (от чего, блядь? таким я точно не ширялся) ради чего-то большего. Естественно, я его послал. Но Энн меня не навещала, а Черныш перестал приносить гостинцы. И что-то из этого разговора — ладно, крика на пониженных тонах — у меня в башке отложилось. Не то чтобы я только благодаря этому двадцать лет чистый, просто Хэндс умеет пинать. Особенно не в ту сторону.
Умел.
Тогда я тоже его не трахнул, а мог бы. Сграбастать посреди тирады "это уже не только про твою жизнь, имбецил бесхребетный". Он бы заценил мой хребет, я — его способность кончить без рук.
Эй, зато потом он мог и без ног кончать! Сорян, тупая шутка. Я на нервах, потому что мальчонка Боннет всё ещё на мушке.
— Луис, — говорю (если знаешь имя жертвы, её труднее убивать, я в тру-крайм подкасте слышал). Так что я повторяю спецом для Футбола с волыной: — Луис. Твой папа — герой. Потому что герои побеждают чудовищ, а братец этого муд… му-ужика был той ещё тварюкой.
— Ты ничего не знаешь о моём брате, — выплёвывает Баскетбол. Тут он прав. Хотя если фамильное сходство у них присутствовало, то я недалёк от истины. Рука с волыной дёргается в мою сторону и возвращается к мальцу. В свете фар моего пикапа пляшут снежинки, оседая на черноте ствола и тая от тяжёлого, пропитанного алкоголем дыхания. Бейсбол пьян, но не настолько, чтобы промазать с пяти шагов.
Хреново. Далась мне эта ёлка, в конце концов. Я даже не знаю, зачем вообще меня понесло к боннетовскому особняку. Просто было до жути обидно, что они там празднуют, а Хэндси в могиле. Спихнули на него все обвинения и радуются. Он бы сам, конечно, на это согласился, чтобы выгородить Черныша и компанию, раз всё равно не жилец. Сентиментальный ублюдок.
И я такой же. Вот из нас была бы парочка, а?
У мальца уже губы дрожат, и теперь только красная варежка сжата в кулачок. Это сигнал: "мне плохо, мне страшно". Я в ответ слегка отвожу в сторону левую ладонь: нет, жди. Тогда он хмурит еле обозначенные брови и выдаёт базу:
— Мама говорит, что убивать никого не надо. Даже Альму. Это моя сестра, и она мерзкая.
Ха, внутрисемейные разборки подвалили. Я широко улыбаюсь.
— Во, видишь? Хотеть кого-то убить совершенно нормально, особенно когда это родственник. Да ещё и мерзкий.
Бильярд не даёт мне больше слова вставить, его прорывает бухими откровениями.
— Стид Боннет — вот мерзкое чудовище, монстр, который разрушает всё, к чему прикасается! Смерть Найджела списали на несчастный случай, но я уверен: Боннет всему причина. — На опухшей роже появляется решительное "и хуй вы меня переубедите" выражение. — И он за это ответит.
Ага. Иззи тоже что-то подобное вещал: появился новый игрок, ноль без палочки, задурил Чернышу голову. Теперь галактика в опасности, помоги мне, Уе-Бан Джекоби, а я тебе отпишу боннетовский клуб, когда избавимся от хозяина.
Вообще-то я лет пять как из игры вышел (Джонни закончил колледж, мне надоело гадать, куда я попаду раньше — в тюрягу или на кладбище), но мне позарез нужно было новое помещение для мастерской. Плохой период. Знаете, как это бывает: открываешь автосервис, бизнес идёт в гору, а потом на тест-драйве разъёбываешь тачку клиента в хлам. По уважительной причине, конечно. Чтобы не задавить перебегающего дорогу леопарда. Какая-то дамочка при деньгах завела себе дикое животное — мужа, которое спустило бедного пятнистого кота с поводка.
Тачка стоила как набор почек голливудских звёзд. За неё с меня содрали всё, что нашли, и оставили с голым задом. Тут-то и явился Иззи со своим заманчивым предложением.
— Работа непыльная, — говорит. А у самого взгляд выброшенной псины.
Жаль, что мой зад его не впечатлил. Если бы я потребовал оплаты натурой и трахнул его тогда, всё могло сложиться иначе. Или ещё хуже. Хотя куда уже…
Я навёл справки. Выяснил, что Джентльмен-Вор (погоняло из романов в мягких обложках, где герой с глубоким декольте прижимает героиню к мускулистым сисяндрам) коллекционирует произведения искусства, которые плохо лежат. Но команда у него никакая. Пока ему удалось заиметь только парочку поддельных яиц Фаберже. Чтобы Черныш соблазнился на эту детскую неожиданность? Подуркует и остынет, первый раз, что ли.
Однако Хэндс переживал. До такой степени, что связался с федералами. И со мной, хотя он терпеть меня не может (не мог). Кто-нибудь с мозгами сразу отправил бы его в пешее эротическое, но вы же помните, да? Мозги — не моя сильная сторона.
— Просто уведи его оттуда, — просит, именно просит Иззи долбанный Хэндс с масляной хрипотцой. От этого тона у меня слабеют колени. Для такой авантюры ему нужен я, никто другой, и он понимает — я тоже это понимаю. И я соглашусь. Вовсе не ради ебучего клуба. Он думает, что знает причину. Ну да, он двадцать лет на неё слюной капал. Нездоровая херня, это я вам как больной ублюдок говорю.
Я не забыл, какой Черныш на вкус, и может, иногда воображаю, как оно было бы с Эдди вместо Энни в отношениях вместо быстрых потрахушек. Но тот поезд давно сошёл с рельс. Пизданулся в Гранд-Каньон со всеми пассажирами. Мы пересекаемся, конечно. Я спас его грёбаную жизнь, он крёстный моего единственного сына, так что связь никуда не делась. Только сейчас он скорее мой запасной аэродром, а я — его побег в те времена, когда всё было проще, а трава дешевле.
Если я предложу сбежать, он пойдёт. Оставит джентльменскую жопу с носом. Это тоже приятно. Не хрен приземляться на моём аэродроме!
Кроме джентельменской жопы и связи с Чернышом была и другая причина согласиться на авантюру. Я это поздновато осознал, а ведь колени подсказывали. В полтинник они уже не те, но слабеть без повода пока не начали.
Левое вот слегка ноет, я подвернул его, когда бежал с пиздюком. Грёбаный гололёд! И джинсы у меня слишком модно-рваные, в них всё хозяйство отмерзает. Надо было надеть спортивки с начёсом. Но в морг в спортивках как-то зашкварно. Кто меня туда отправит — Бобслей, Черныш или Боннет-старший — уже неважно.
— Я хочу писать, — вдруг сообщает Боннет-младший.
Хороший ход. Я киваю Гольфу на ближайшие кусты:
— Слышь, пусти ребёнка облегчиться.
— Но тут же нет туалета! — возмущается ребёнок, и мы с Волейболом таращимся на него в одинаковом ахуе.
Ясненько, про хороший ход я поторопился. Спрашиваю:
— Ты никогда не писал на улице? На снег?
Мотает головой. Дожили. Этим Боннетам вообще детей доверять нельзя. Какой пацан не ссал на снег?
— Чува-ак, — тяну я (и слова, и время). — Много упускаешь. Ты можешь пИсать на снег и писАть на снегу! Сразу. Вместе. Это весело. Ты писАть умеешь?
— Не всё…
"Всё" я тоже не умею. Зато навыки сертифицированного говнюка у меня на высшем уровне.
— Можно что-то простенькое, типа: "Папа Стид лучший". — Смотрю на Биатлона и выкручиваю говнистость до предела. — Надо на могиле твоего братца это накалякать, шикарная эпитафия, ему подходит.
Дуло пистолета наконец-то начинает смещаться в мою сторону, но малец всё портит тихим и честным:
— Я с ошибками напишу.
И дуло остаётся на месте. Да твою же мать. Сразу видно, дома у пацана слишком здоровая обстановка, никто не давал по шее за влезание во взрослые разговоры.
— Ошибка — это то, что твой никчёмный отец ещё жив, — чеканит Сноуборд (нет, мне не надоело издеваться над его именем, даже если он этого не слышит). — Семейка паразитов. Ты такой же, как он. Трусливый богатенький мальчик, который получает всё ни за что. Любящую семью, возможность уйти от правосудия, Чёрную Бороду — всё!
Ауч. Это уже напоминает мои собственные чувства к Стиву. И мне не нравится иметь что-то общее с поехавшим любителем братских поцелуев взасос.
"Просто увести" Черныша от его блондинистой обсессии у меня почти получилось. Я запихнул его в машину прямо перед прибытием федералов. Но когда он назвал Джентльмена-Пустышку другом и вывернул руль, у меня резьбу сорвало.
Ему эта сука кудрявая дороже меня? Он её называет другом? А я тогда кто?!
… кретин я, конечно, но это мне уже в больнице популярно объяснил Джонни. Хотя бы он у меня есть. Больше-то никого не осталось (никто не остался), и правильно. Чего ради? Единственное, что во мне можно найти хорошего болтается ниже пояса.
— О, Боже. Так это вы с мистером Хэндсом навели полицию на крёстного с его партнёром, — в голосе Джонни изумление и ужас. Он не в меня совестливый. — Хвиттер гудит об облаве со вчерашнего дня, куча видео, как тебя увозят на скорой. И ты что-то сделал с каким-то Карлом?
— Это ИИ-ассистент. Я "случайно" стёр все его сохранёнки локально и в облаке, как ты учил, — шевелиться сложно, но я слегка приподнимаю руку без капельницы, чтобы обозначить воздушные кавычки. — После этого местный техножрец взбеленился, проклял меня, ну и вот я здесь.
Со сломанными рёбрами и осознанием, что похерил все свои запасные аэродромы. Нет, в проклятия я не верю, только в собственный идиотизм. Когда Черныш выпрыгнул из машины, я попытался развернуться и очень удачно вписался в кортеж с мигалками.
Подробности я опускаю, но Джонни явно о них догадывается. Он у меня башковитый. Это точно от Энн. Он даже губы кривит так же. Выглядит, честно говоря, пугающе, потому что Энн в таком настроении организовала бы мне анальное зондирование розочкой от бутылки.
Джонни только вздыхает, нервно поправляя очки.
— Пап. Я просто не понимаю. Зачем? Это что, какой-то пранк? Или тебе деньги были нужны?
Он не добавляет "или ты взялся за старое и снова на что-то подсел", и за это я благодарен.
— Нет, Ди, малыш, — похлопываю его по колену рукой без капельницы. — Мне нужны были мозги.
То, что тебя не убивает, делает тебя умнее. На некоторое время. Следующие несколько месяцев я занимался восстановлением (по мнению врачей, я-то считал это формой пытки) и не особо следил за событиями. До меня долетали новости, что миллиардеры, плейбои, филантропы Боннеты отмазали блудного сына от тюрьмы. Кто бы сомневался. Мне предъявить было нечего, кроме вождения после банки пива, поэтому я отделался штрафом и недолгим лишением прав. Про Эдди я почти ничего не слышал. И не хотел. Пошёл он на хер вообще. Не на мой, а жаль. Плевать, когда он там был в сети (три часа назад, зараза, и везде меня заблочил). Я точно знал, что он не сидит на нарах или без дела — лента пухла от сообщений про дерзкие ограбления, Чёрная Борода как с цепи сорвался.
Кстати, про пёсиков. Хэндса тоже стоило послать подальше. Но на него я злился меньше, может, потому что нас с ним ничего такого не связывало. И он оплатил все мои счета за лечение. Я глазам не поверил, когда опознал эту хищно-острую подпись. Помню, как от нечего делать он выдрачивал её на салфетках.
Его самого я встретил случайно. В круглосуточном супермаркете, уже заполночь. Захожу за чипсами, смотрю — стоит, сукин сын, у кассы самообслуживания, а на экране высвечивается "недостаточно средств". Странно. Контрол-фрики обычно следят за балансом.
Я хоть и не миллиардер, но пару пластырей и ибупрофен могу себе позволить. Поэтому шлёпаю картой по терминалу. Хэндс чуть не подпрыгивает, слегка заваливается на левую ногу и бледнеет. У него видок — краше в гроб кладут. Стиль помят бомжуал вместо смарт кэжуал. Волосы отросли и грустно свисают на глаза, борода тоже живёт своей жизнью и пытается захватить новые территории. Он похудел, но всё ещё компенсирует свою маленькость концентрированным запасом ядрёной энергии. Только она… без огонька. Как будто внутри всё потухло. Или протухло.
Он не сразу меня узнаёт. Я и сам иногда зеркала пугаюсь.
— Рэкхем, — моя фамилия в его исполнении похожа на приговор. — Без усов ты выглядишь…
Усы пали жертвой врачебного произвола, а потом мне стало лень снова их отращивать. Приосаниваюсь (не то чтобы было, над чем, у нас разница в росте две головы и моржовый хер):
— Моложе? Сексуальнее?
Он закатывает глаза.
— Не таким уебаном, как обычно.
— Умеешь ты сделать девушке приятное, Хэндси, — хлопаю ресницами и наклоняюсь ближе к нему. — Но ответить комплиментом не могу. Ты вот выглядишь дерьмово. Что у тебя стряслось? Умер кто-то?
Я ляпнул первое, что пришло в голову, и не ожидал резкого, как удар хлыста:
— Айвен.
Видимо, остаток энергии ушёл в это имя. Хэндс отворачивается от меня, чтобы сгрести покупки, но катушка пластыря соскальзывает на пол. Он наклоняется поднять её и едва не растягивается рядом. Я хватаю его за плечи.
— Эй, эй, тише, — успокаиваю, как вспугнутую лошадь. Он напряжён до дрожи, или его просто колотит, не знаю. И глаза на мокром месте. О-ох, детка, да тебе совсем хреново. — Чёрт. Прости. Я не в курсе был, правда, я выпал из жизни.
Он вскидывает голову. За набухшими веками столько воды, что в ней можно утопиться. Я всё ещё держу его и чувствую, как он сглатывает, прежде чем сказать:
— Ты действительно чуть из жизни не выпал. Навечно.
Проклятые колени снова слабеют. Ну не могу я устоять перед влажными щеньячьими гляделками, полными скорби и печали, которые встречаются только в восточноевропейском гей-порно периода распада СССР.
Как бы Иззи-бессмертный-пони-Хэндс не распался прямо у меня на руках. Но он просто отпихивает меня, рассовывает пластыри и таблетки по карманам пальто и сухо уточняет:
— У тебя номер не менялся? Я отправлю деньги.
— Забей, это подарок, — останавливаю его, когда он уже идёт к выходу на парковку. — Из, ты и так за меня платил. Почему? Я не сделал работу. У нас был договор, я не выполнил свою часть. Ты мне ничего не должен.
Опять этот долгий, порнушно печальный взгляд.
— Должен. За ибупрофен.
Ни слова о том, как я проебался. Чудеса. Нутром чую, не из-за Айвена это всё. Чтобы настолько выбить Хэндса из колеи, нужна более тяжёлая артиллерия, и у меня есть версия, кто стрелял.
Он подходит к машине, прихрамывая. По осенней грязи шваркают раздолбанные кроссы вместо начищенных Мартинсов. У него что-то с ногой. И с головой, потому что садиться за руль в таком состоянии — верх идиотизма (я садился, я знаю).
— Куда торопишься, — облокачиваюсь на крышу его траурно-чёрной Тойоты Авалон рядом с водительским местом. — На тот свет?
Он пытается захлопнуть дверь с вялым "отъебись, Джек, меня ждут", но я не даю.
— Хэндси, кто бы там тебя ни ждал, он не очень хорошо о тебе заботится.
И тут его прорывает. Ядрёная энергия подбрасывает его на месте. Он орёт так, что мне в лицо летит слюна:
— Заткнись, просто заткнись, это не твоё грёбаное дело! — а потом отправляет меня в грязь ударом по свежезажившим рёбрам.
Вот как мы играем, да? Ну ладно.
Я перекатываюсь пару раз, слышу, как заводится Тойота, поднимаюсь и бегу к единственному выезду. Встаю, раскинув руки и ноги, чтобы полностью перекрыть путь. Покинуть эту парковку теперь можно только через мой труп.
— Давай, возьми меня, детка!
Это риск, но кажется, Иззи не хочет мой труп. По крайней мере, он тормозит и впивается в меня яростно горящими гляделками через лобовое стекло.
— Ты. Не. Про. Едешь! — для усиления эффекта я хлопаю в ладоши.
Сзади и спереди уже собираются другие недовольные водилы, воздух наполняется бибиканьем и руганью.
— Эй, педики, разбирайтесь между собой где-нибудь в другом месте!
Я продолжаю загораживать выезд, пока Тойота, недовольно порыкивая двигателем, не паркуется обратно. Подхватываю Иззи за локоть, когда он выскакивает из машины.
— Из, ты оплатил мне починку рёбер, чтобы самому угрохать?
Он не вырывается, наоборот, сгребает меня за воротник его же стараниями грязной куртки и дёргает вниз. Любит опускать собеседников до своего уровня.
— Угрохаешь тебя, как же! После ядерного взрыва выживут тараканы и ты, Рэкхем! — Опять комплименты. Продолжение нравится мне уже меньше: — Другие люди бывают заняты чем-то важным, знаешь это слово? Не все целыми днями хуи пинают!
Ауч. Вообще-то я основал успешный (временно) бизнес, только кое-кто был слишком занят подтиранием чужой задницы, чтобы это заметить.
— Да, хуи это для избранных. — Я мог бы добавить: "Тебе вот не перепало", но меня останавливает предчувствие пиздеца в воздухе. Что-то не так, что-то очень сильно не в порядке. Наклоняюсь ещё чуть-чуть, хотя рёбра протестуют, высовываю язык и касаюсь самым кончиком нахмуренного лба. Меня с отвращением отпихивают. Нежный какой, уже и не лизни его. — Температуры нет, но Хэндси, ты сейчас прямо тут упадёшь. Ты когда спал? И с кем. Тебе нельзя водить, а на своих двоих с такой ногой ты далеко не уковыляешь.
Он упрямо вздёргивает подбородок.
— С какой ногой?
— Третьей, бля! — рявкаю я. Делаю шаг назад, чтобы не нависать, и смягчаю тон. — Это не моё грёбаное дело, ты прав. Но я не хочу, чтобы человек, которого я четверть века знаю, превратился в лепёшку в ДТП.
Хэндс оторопело моргает. Укладывает в черепе мысль, что о нём беспокоятся. Устало трёт переносицу.
— Я вызову Убер.
Не "вызову ребят", "вызову Убер". Значит, ничем срочно-рабочим он сейчас не занят.
— Или перекантуешься до утра у меня, — приглашающе развожу руками. — Тут идти пять минут. Папочка уложит тебя тебя в кроватку, а ты расскажешь, что за херня у вас с Чернышом происходит.
Как только с моего языка слетает прозвище Эдди, Хэндс снова весь подбирается. Плечи каменеют, взгляд становится острым и колючим.
— А, вот что тебе нужно. — В голосе не то разочарование, не то облегчение. — Эдвард говорил, что заблокировал тебя. Даже не мечтай, никакой информации ты от меня не получишь.
Тоже мне, секрет поликарбоната (или как его там). В инсте мелькали рожи Боннета и жёнушки с открытия какой-то галереи, всё счастливое семейство в сборе. Значит, Черныш бросил свою кикимору и активно страдает об окружающих.
Он вряд ли просто выкинул на мороз второго человека в организации. Так не делается, любой другой на месте Хэндса после фокусов с федералами лежал бы в уютном гробу, а не препирался со мной на парковке.
Но иногда гроб предпочтительнее.
— Рыбонька, в моих мечтах ты не информацию даёшь, — приторно-ласково мурлычу я. — И ты кое-что забыл: Джонни. Я могу хоть сейчас попросить его написать крёстному, назначить встречу, узнать, куда Чёрная Борода суёт свою правую руку с больной ногой…
— Нет! — в этом выкрике так густо намазано отчаянием, что его можно использовать вместо кетчупа во всех забегаловках города. Дальше Хэндс вываливает на меня словесную лавину со страстью, больше похожей на мольбу: — Нет, не связывайся с ним. Не ходи к нему. Не сейчас. Джек, ты только хуже сделаешь, и я не знаю, что он сделает с тобой.
Да что у них там творится, в самом деле?!
— Остынь, на хрен мне не сдался Эдди после его выкрутасов, — ворчу я. — Конечно, теперь старина Джек всё только портит. А в прошлый раз ты по-другому пел.
Моё измазанное осенней грязью предплечье стискивает ладонь в кожаной перчатке. Иззи всматривается мне в лицо, потом проводит второй рукой по собственному.
— Уёбок. Это не ты испортил.
Желание забрать его домой крепчает, как ветер в голове после бутылки водки. Я приобнимаю его и не чувствую обычного сопротивления. Он даже слегка оседает в мою сторону. Это заводит — иметь на своей стороне объект, который раньше не могла сдвинуть никакая непреодолимая сила.
Потираю его скованные плечи, переходя на привычный тон звезды вечеринок:
— Значит, теряю хватку. Какой удар по моей славе ходячей катастрофы. Лучше бы ты всё-таки присмотрел за мной, а? Всего одну ночь, Хэндси. — Он ничего не отвечает, но я вижу, как в нём борются гордость и желание свернуться где-нибудь калачиком. Или на ком-нибудь. — Пойдём. Чаю выпьем. С ибупрофеном. Ты мне, кстати, за него должен.
Мимопроходящий реднек, который помогает своей миссис запихнуть продукты в багажник, приостанавливается возле нас с глубокомысленным:
— Дай ему шанс, приятель.
Вот так Хэндс оказывается у меня. В моей квартире, в моих шмотках, после моего душа, критикуя мой способ хранить носки.
— Отвратительно, — он смотрит на свои ноги, одну в чёрном носке с красным черепом, вторую в синем с жёлтой гитарой. Под черепом в районе пальцев что-то выпирает. Повязка, похоже. — Это парные вещи, Рэкхем. Я не понимаю, почему ты носишь одинаковые ботинки, но у тебя нет одинаковых носков.
— Ой-ё-ёй, гляньте-ка, у меня на кресле полиция моды завелась. — Кресло я тоже подбирал под себя, его оно просто проглатывает. Но в крошке-студии не так много мест, куда можно сесть. До кровати мы ещё во всех смыслах не дошли. Я открываю холодильник и достаю яйца. Мы сообща решили, что время обеденное, неважно, час ночи или час дня. — Омлет будет без молока. У меня нет этого хипстерского соевого, а от обычного тебе пердак прорвёт.
Хэндс разглядывает фотки на дверце и старается незаметно оценить содержимое холодильника, но моя последняя фраза чем-то его цепляет. Он выпрямляется в кресле.
— Ты помнишь, что у меня непереносимость лактозы.
Хмыкаю, разбивая яйца в миску.
— Трудно забыть, как ты обосрал всё вокруг, когда мы выносили сейф из дома с ротвейлерами. Даже Черныш сочувствовал хозяину.
— Остальные помнят только, что я засранец.
— Ну, это тоже, но поливать говном всех без причины скорее моя фишка. Достань тарелки, на полке слева от тебя.
Там же, только чуть ниже, стоят пластинки. Моя коллекция винила, ровно две штуки: AC/DC и Этта Джеймс. Она и проигрыватель раньше принадлежали тётке Энн. Вообще-то это наследство Джонни, просто на время учёбы он оставил некоторые вещи у меня, а сейчас уже как-то странно забирать — мы с проигрывателем и Эттой друг к другу притёрлись. Вторую пластинку я купил сам, и всё-таки первая чаще оказывается под иглой. Хэндс выбирает её же. Пока я разливаю чай (чёрный, как ласточка на покрытой седыми волосками шее) и раскладываю омлет по тарелкам, Этта поёт про странные вещи, которые происходят каждый день.
"Любовь, что тебе не сдалась, другому будет в самый раз", — заявляет она.
— Я думал, ты до сих пор живёшь в снятом с колёс школьном автобусе. — Иззи отхлёбывает чай мелкими глотками и греет руки о кружку. — А ты оборудовал себе гнёздышко и заделался трезвенником.
— Я пью, просто теперь чаще обезбол. Спиртное с ним хреново сочетается, — выразительно смотрю на вскрытую пачку ибупрофена. — Значит, ты бы и на автобус со мной согласился? О, Хэндси. Лучше поздно, чем не туда. Хотя, судя по состоянию ходули, не туда ты уже свернул.
Порно-взгляд напротив опасно сверкает. Из колонок Этта Джеймс голосит о штормовом предупреждении.
— Давай не будем выяснять, кто и куда свернул, Джек.
Одним глотком приканчиваю чай (жаль, что в нём не сорок градусов, и я не про температуру сейчас).
— Угу, у меня свой путь, у тебя сво… ой, секундочку, ты же идёшь путём Черныша. Уже так парочку десятилетий.
Хэндс втягивает в себя воздух, словно я наступил ему на больную ногу, и меня встряхивает паникой — а вдруг он просто встанет и уйдёт. Чьим-нибудь путём. Но он откидывается в кресле и признаётся:
— Я больше не вижу направления. — Голос у него слегка срывается. Битое стекло, которое он обычно глотает, на сей раз застряло в горле. — Мы растеряли все ориентиры.
"Не знаю, почему солнце скрылось во тьму, ливни и штормы на осте и весте с тех пор, как мы не вместе"*, — грустно сообщает Этта Джеймс.
Разговор по душам, да? Это я умею. Трезвым, правда, редко пробовал, разве что с Джонни. Ему я тоже боялся ляпнуть какую-нибудь хуйню, но с Хэндсом удержаться от этого сложнее. Привычка.
— Эй, детка, не грузись, я просто осёл. — Придвигаю свою табуретку ближе к его креслу, забираю чай и ставлю на стол. Потом растираю осиротевшие без кружки пальцы. Они цепляются за меня в ответ. Есть контакт. — Может, мне завидно, что вы с Эдди столько протянули. От меня за меньшее время свинтили три жены. Одна прямо на свадьбе.
— Потому что ты не умеешь держать член в штанах, а язык за зубами, — бухтит мой ночной гость. Из него сочится сарказм пополам с обречённостью. — И носки не складываешь парами.
Во, такого Хэндси я знаю, он меньше напоминает нечто хрупкое. Я не привык подбирать чьи-то осколки, о них и порезаться можно.
Наклоняюсь ниже и дышу чёрным чаем на ласточку:
— Мой член, смотрю, у тебя из головы не выходит. — Отличная возможность предложить воплощение этой фразы в жизнь, но я меняю тактику на отвлекающую. Зуб даю, ему позарез нужно отвлечься. — У меня вопрос про птичку. *Это африканская или европейская ласточка?
Я ставлю на то, что туманный альбионец должен поймать отсылку к собственной классике. Лицо альбионца в моём кресле производит целую серию разных выражений, от недоумения до узнавания, и наконец растягивается в улыбке.
— Ладно, Рэкхем, этот раунд за тобой, — он со смешком салютует мне средним пальцем. — Со мной ещё не флиртовали цитатами из Монти Пайтон, а от тебя это вдвойне удивительно.
Он думает, я флиртую? Чёрт, да я напрямую соблазняю! Чтобы яснее выразить свою идею, провожу носом по контуру взметнувшегося крыла под челюстью. Хэндс на секунду задерживает дыхание. И отклоняет голову в сторону, подставляя горло. От него пахнет мылом и горем.
Во внезапной тишине Этта Джеймс жалуется: "Я постоянно чувствую усталость. Я так устала, так измучена всё время".
Та же фигня, Этта. Причём, похоже, у всех присутствующих.
Иззи прикрывает глаза.
— Ты полностью фильм смотрел или просто нахватался где-то? — спрашивает он. Битое стекло режет голосовые связки.
Я отодвигаюсь, даю ему (и себе) время собраться. Делаю вид, что прямо сейчас мне нужно срочно отнести тарелки в раковину.
— Джонни показал, — говорю громче, чтобы перекрыть звук текущей воды. — Он считает, этот киношедевр такой же безбашенный, как я.
Слышу согласное мычание, а следом одобряюще-задумчивое:
— У тебя хорошие отношения с сыном.
— Только его стараниями. Я огонь в постели и на любой тусе, но ты знаешь, что бывает, если близко сойтись с огнём.
Вырубаю воду и вытягиваю обожжённую руку. В некоторых местах нервы так и не восстановились, поэтому там я ни хрена не чувствую. А где-то чувствую слишком много.
Особенно когда руку берут в надёжный захват и мягко пробегают по приподнятым бороздам расплавившейся кожи. Вверх и вниз. И ещё раз. И опять. Это я ощущаю аж в копчике, вибрацией по всему позвоночнику.
— У тебя на холодильнике куча открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления, работники месяца твоего автосервиса и твой Мини-Мы на разных стадиях развития, — лениво указывает Иззи. За руку он при этом дёргает так, что я едва не плюхаюсь к нему на коленки. — Огонь он… Не заливай мне тут, Джек. Ты тоже стараешься.
Умеет же доебаться.
— Толку-то, — фыркаю, обвиваясь вокруг кресла. Влажные после душа волосы щекочут мне лоб, тёплые ладони ложатся на поясницу. — Ко мне не приходят за отношениями, Хэндси. Только за весельем и сексом. Ты вот пришёл потому, что с Чернышом уже не так весело.
"Льёт как из ведра с тех пор, как нам с папочкой расстаться пришла пора", — снова врывается проигрыватель. Пластинку заедает на "Штормовое предупреждение… Штормовое… Штормовое предупреждение…", и я встаю, чтобы прекратить цикл винилового абьюза.
— Боннет, — либо текст песни, либо имя блондинчика заставляют Иззи поморщиться. — Эдвард ради него заключил сделку с федералами.
Ага, не получу я никакой информации, как же.
— Им это наверняка вышло боком.
— И сбрил бороду.
Охренеть. Страх-то какой. У него татуировка из трёх букв на пятом подбородке или что?
Вслух я этого не говорю, пытаюсь ответить как зрелый взрослый человек, который не выебал жареного осьминога на собственном свадебном фуршете (в моё оправдание — мне показалось, что он подмигнул):
— Знаешь, смена имиджа — это нормально.
— Это была не смена грёбаного имиджа, это было самоубийство! — взрывается Иззи. Но сразу гаснет, упирается потяжелевшим грозовым взглядом в стену. Сипит так тихо, что я еле разбираю слова: — Это и сейчас оно.
Стабильность, значит.
Занимаю своё прежнее место на табуретке и жамкаю грозовую тучку за колено.
— Не знаю, что делает Эдди, зато вижу, что ты делаешь с собой. Кого он убивает сейчас, Из?
Вот и отвлеклись. Тучка разражается почти бесшумным дождём, сдержанно шмыгая носом. На автомате я действую так же, как с Джонни: обнимаю и укрываю собственным телом, прячу от мира на груди. Потому что иногда всем нужно место, чтобы спрятаться. Даже если ты Иззи Хэндс, ебанутый мелкий контрол-фрик, который постоянно прыгает выше головы, чтобы мир (Эдди, всегда Эдди) его заметил.
— Он расхреначил мне ногу. Трижды, — шелестит битое стекло прямо под ключицами. Это опасно, слишком близко к сердцу. Но я всё равно не отпускаю источник опасности, упираюсь подбородком в спутанную серебристо-пороховую шевелюру и раскачиваюсь взад-вперёд, пока источник не начинает возмущаться. — Всё, хватит. Хватит. Отцепись от меня, я в порядке. Джек!
Неохотно разжимаю захват и уведомляю:
— Ты в заднице.
Получаю неожиданно научный ответ:
— Я могу быть и там, и там одновременно, это квантовая, мать её, суперпозиция!
А, такое я в "Докторе Кто" видел. Не про задницу, правда.
— Любые позиции могут быть супер, если умеючи, — тянусь пригладить торчащие пряди и, конечно, устраиваю из них больший бардак. Хотя внутри этой недовольно гримасничащей башки ситуация ещё хуже. — У вас там скорее квантовая запутанность, как с носками: когда Черныш считает себя правым, ты сразу становишься левым, и наоборот. Вам обоим нужны таблетки и терапия, Хэндси, ты в курсе? И я не про хренов ибупрофен.
Иззи шлёпает меня по руке и отбрасывает волосы назад. Даже с его помятой опухшей физиономией жест выглядит сексуально.
— Я работаю над этим.
Потрясающе."Сэр, на нас опускается огромная пизда с зубами, может, пора валить? — Я работаю над этим".
Вздыхаю и хлопаю его по плечу:
— Если работа не приносит удовольствия, пора послать её на хрен. Я всегда так делаю. И с людьми тоже.
Иззи смотрит сначала на меня, потом на всю мою жизнь, сосредоточенную вокруг. Скептический взгляд проходится по ящикам с запчастями и лекарствами, двум гитарам в пыльных подпалённых чехлах, наполовину разбитой столешнице журнального столика. Кричащие детали. Я никогда не стеснялся себя. Это моя защита — быть настолько громким и беззастенчивым, чтобы всем тошно стало. Но тихие вещи — волнение, из-за которого не уснуть ночью, ожидание звонка, страх быть с кем-то и одному — их я мало кому показываю. Они только для меня.
На какое-то время Иззи Хэндс становится самой тихой вещью в моей квартире. А потом спрашивает:
— И ты доволен… результатом?
— Ну, мне бывает одиноко, — и это правда. — Но у меня есть анальная пробка с подогревом и двенадцатью режимами вибрации.
Это тоже. Нарушитель тишины рассыпается воздушным смехом и роняет лицо в ладони.
— Господи, зачем я вообще пытаюсь говорить с тобой как с нормальным человеком.
Осторожно приподнимаю лицо за подбородок и разворачиваю к себе.
— Просто ты лучше меня.
Я серьёзен, как рак в терминальной стадии. Похоже, мне удаётся это передать, потому что глаза из восточноевропейского гей-порно удивлённо расширяются. Но уголки губ Иззи тянутся вниз, и он бормочет:
— Недостаточно хорош.
Для Эдди, что ли? Или это годы сексуальной фрустрации догнали кризис среднего возраста? Ой, да в жопу всё.
Поцелуй не лучший в моей шлюшьей карьере, слишком торопливый. Но то, как Из в него стонет — матерь божья, в двадцать я бы сразу спустил в штаны. Сейчас мне хватает выдержки оторваться и прорычать:
— Не знаю, кому такого недостаточно. Мне вот за глаза. Держись, детка.
Подхватываю его на руки (он обвивает меня конечностями, как лиана) и прижимаю к стене, чтобы высосать побольше стонов. Мелькает мысль продолжить так, но, учитывая его ногу и мои рёбра, это может закончиться в отделении интенсивной терапии.
— Это всё для меня? — сгружаю свою ношу на кровать и лезу под резинку пижамных брюк. Горячее и твёрдое "да" прыгает мне в ладонь. — Обожаю подарки.
— Трахни меня уже, трепло, — скулит второй человек после Чёрной Бороды, легендарный Израэль Хэндс, по которому плачут тюрьма, налоговая и мой член-дебил.
И всё-таки дебил лучше считывает обстановку, потому что когда я говорю:
— Плохая идея в твоём состоянии, есть другие вариа... — мне в горло упирается семидюймовый армейский нож. Оскал Иззи подо мной выглядит таким же острым. Моим стояком можно забивать гвозди.
Я слегка подаюсь вперёд, позволяю лезвию попробовать себя, и после этого слизываю кровь с блестящей прохладной стали.
— У тебя такой большой и толстый, детка, — хриплю, глядя в раскрасневшееся лицо с приоткрытым ртом.
Из него вырывается выстраданное, идеально втиснутое между просьбой и приказом:
— Джек.
Так же идеально, как втискивается и скользит туда-сюда мой язык между плоских волосатых ягодиц. Они подрагивают, раскрываются для меня, и когда я шкрябаю нежную кожу щетиной, с другого конца раздаются райские звуки. Если куснуть одно полупопие, даже визг. Охуенный всё-таки голос, через уши прямо в яйца. Очко тоже шикарное, очень чувствительное. Пульсирует от легчайших, как крыло мотылька, касаний. А на вкус — как счастье. Удваиваю усилия, проталкивая кончик языка в глубину, и упираюсь подбородком в пространство чуть выше мошонки. Интенсивно работаю челюстью. Звуки становятся громче и протяжнее. Вот так, умница, просто слушай своё тело, папочка Джек позаботится об остальном.
Этой нямкой можно лакомиться часами, но пора утолить другой голод.
— Я дам то, что тебе нужно, тыковка, — плавно вхожу в распахнутую моим лингвистическим талантом дверь. Её хозяин выгибается мне навстречу, из нас обоих вышибает дыхание. — То, зачем ты пришёл.
Да, я люблю поболтать во время секса, и что? Никто всё равно не воспринимает это всерьёз.
Кроме Иззи чёртового Хэндса.
— Ты уже… дал г-гораздо больш-ше… Господи, Джек! — тут человеческая речь его окончательно покидает. Он всхлипывает, ревёт, ахает, шипит, сношает меня в таком темпе, что мы скоро перейдём на четвёртую космическую и покинем галактику. И я хочу этого, если с ним.
Я хочу его до безумия. Не только выебать, нет. Я хочу, чтобы он пах мной, а не горем. Шипел не от боли, а от удовольствия. Был действительно в порядке, а не в суперпозиции, и просто наслаждался жизнью. Со мной, а не с…
Блядь, я это всё вслух сказал, да?
И попал в цель. Иззи подо мной встряхивает неожиданным для нас обоих оргазмом. Мне ничего не остаётся, как последовать за ним.
Но я могу сделать это только ночью. Утром он целует меня с тихим (самой тихой вещью в моей квартире) "спасибо" и уходит. В моих носках. Несмотря на все попытки его задержать. Засранец. Мы даже не позавтракали. Нужно было привязать его к кровати. Всего на три дня. Через три дня над Атлантикой ёбнулся частный пассажирский самолёт.
Я понятия не имел, что пропавшая со всех радаров банда Черныша и самолёт как-то связаны. Хэндс не отвечал на сообщения, я сходил с ума и рыл землю больше недели, а новости пришли внезапно от Энни.
"Мэри приволокла с пробежки полудохлого Тича в больничном балахоне. Есть версии, что он забыл на Барбадосе?" — и прицеплена хмурая рожа Эдди с подживающими следами чьих-то кулаков. А на заднем плане узнаваемые кудри Боннета.
"Стид душка, пообещал нам компенсировать все убытки после пожара. Не говори Джонни, он будет зря волноваться", — и дымящиеся руины их общей с Мэри антикварной лавки в куче сердечек-смайликов. Наверняка ведь сами подожгли, поганки.
Самолёт, как выяснилось, тоже принадлежал душке Стиду. Потому он и явился на место крушения почти сразу. Не знаю, куда Черныш направлялся — может, ограбить Лувр — но полёт закончился у Барбадоса. Никто не погиб, они удачно сели на воду, только он сам несколько дней провалялся в коме, а Хэндси ампутировали ногу.
Пиздец. Какой же абсолютно непроходимый пиздец. Какой же я кретин, что решил не вмешиваться. Может, они бы и не полетели никуда, я бы просто напоил всех до беспамятства. Срань. Одно утешение — душка Стид нагнал лучших врачей, которых можно купить за деньги, и они поставили Хэндси на ноги… на ногу… относительно быстро.
Я писал ему. Какую-то подбадривающую чушь, тупые шутки. Он отвечал односложно, а через пару недель вдруг прислал видюшку: фестиваль или праздник, все в костюмах, всё украшено цветами, и он — главная роза в букете. Этот голос. И алые губы. И шкодливая метка на щеке. Вместо левой ноги какая-то навороченная конструкция, ну чисто Железный Человек. И я даже не подозревал, что он знает французский. "Ты поёшь как ангел, который орально поимел легион демонов, — отреагировал мой член-дебил. — Такой хорошенький, так бы и съел".
И всё. "Такой хорошенький, так бы и съел" — это последнее, что я ему ляпнул. Потом со мной впервые за несколько месяцев связался Эдди, чтобы пригласить на похороны. Израэля Хэндса, официально объявленного Чёрной Бородой, подстрелили агенты ФБР во время спецоперации по захвату.
На вас когда-нибудь падало небо? На меня упало. Бум! — и нет никакого Хэндси. Не знаю, на что я с ним рассчитывал, но точно не на это.
Я два дня пил, одолжил подходящий костюм и приехал к месту прощания. Прощаться не хотелось. Поэтому я стоял у чёрного входа — чтобы не мешаться с толпой — и наматывал галстук на кулак, когда Эдди вышел покурить. Меня он не заметил, он болтал с кем-то по телефону. Про то, как Иззи выглядит в гробу. И ржал. Сука, как же тянуло уложить в этот гроб его самого, размазать улыбку и зубы по асфальту! Что меня удержало? Да всё тот же Иззи. Я не мог отобрать у него статус звезды вечера в этот последний раз. Начни я драку, всё мероприятие свелось бы к нашим с Чернышом разборкам, а оно должно быть не про нас. Иззи заслуживал большего.
Так что я подождал, пока Стид позовёт Черныша обратно (тошнит от этих голубков, почему они, а не я) и по-тихому смылся. Снова пил. Не заметил, как подкрался декабрь. Нашёл подработку в грузоперевозках на предпраздничную неделю, пообещал себе и Джонни подумать про второй шанс для автосервиса. И вот тогда-то я увидел ёлку.
Даже с плотно замотанными ветками она роскошная, высотой в нескольких меня. Оплачена одним из псевдонимов Черныша для легальных дел. Адрес доставки — особняк в элитной глуши. Не надо быть гением, чтобы сложить два и два, верно?
А я не гений. Я избирательно туп и — в данный момент — отвратительно трезв. У меня нет причин торчать глубокой ночью двадцать третьего декабря (стоп, уже двадцать четвёртого) у боннетовского забора. Кроме дикого желания подпортить обитателям особняка Рождество.
Хрен знает, почему они до сих пор не отнесли дерево в дом. Оно просто валяется во дворе, всё так же аккуратно замотанное. Может, какая-то семейная традиция. Мне это на руку. Отрубить сигналку на воротах и зациклить камеру — раз плюнуть. Внутренний периметр наверняка защищён лучше, но он мне не нужен.
Затаскиваю ёлку на пикап, кое-как фиксирую и — опа, накуси-выкуси, Стиви! Мчусь по заснеженной дороге, как ракета. Погода ухудшается, но мне плевать. Впереди разливается рассвет. У меня есть цель. Я ещё ни разу не навещал Хэндси на кладбище. Я поставлю на могилу огромную ёлку, украшу разноцветными презиками и…
— Мистер, а что такое презики? — спрашивает детский голос.
Даю по тормозам так, что пикап заносит. Выравниваю машину и поворачиваюсь к источнику звука.
— Здрасьте, — вежливо говорит пиздюк на заднем сиденье, которого я точно туда не сажал. — Вы же не Санта?
Сдёргиваю с головы дурацкий рождественский колпак, трофей с какого-то корпоратива. Мрачно отвечаю:
— Я его эльф, Джек-головой-в-снег. А тебя как звать, малыш?
— А я зайчик, и я под ёлочкой, — заявляет причина моего инфаркта. Потом неуверенно ёрзает и добавляет: — Это понарошку. Не понарошку я Луис.
Уже что-то.
— Луис Боннет.
И вот тут я понимаю, насколько попал. Мальца надо возвращать, но это несколько часов езды, а дорогу уже замело. Он, скорее всего, забрался в кабину, когда я крепил ёлку — дверца в этот момент была нараспашку. А позже сморило, вот и молчал.
— Луис, бро, — говорю, — родители тебя разве не учили, что нельзя залезать в машины к незнакомцам?
— Но я же зайчик! — возмущается Боннет-младший, хлопая серыми глазёнками. — Я должен быть под ёлочкой! И я вас знаю. Дядя Эд показывал, как вы вместе раньше праздновали.
Черныш откопал какие-то архивы. Оргию на тридцатилетие, что ли? Надеюсь, не её, моменты оттуда даже мне вспоминать стыдно.
Снова завожу мотор и прокладываю маршрут до ближайшей заправки с более-менее приличной кафешкой. По прогнозу снегопад продлится до обеда, раньше выдвигаться обратно просто нет смысла.
— Зайчик, я сейчас сообщу дяде Эду, где ты, чтобы он не переживал, — излагаю план действий. — А потом мы перекусим чем-нибудь. Что ты любишь?
Пацан выпаливает почти без раздумий:
— Маффины с голубикой и бананом.
— Вот это деловой разговор. Маффины так маффины.
То ли связь тут ни к чёрту, то ли Черныш долго дрыхнет с блондинчиком под боком, но ответ от него я получаю гораздо позже. Мы уже сидим в кафе, и мой мобильник начинает трезвонить с яростью вервольфа в полнолуние.
— Я раздавлю тебе яйца, потом отрежу, сварю, одно заставлю сожрать, а второе вставлю в задницу и буду ждать, пока они встретятся, — очень спокойным ледяным тоном произносит Эдди. — Джек, ты совсем ебанулся? Ребёнку пять лет! Чего ты добиваешься?
Ну не выкупа уж точно. Я, конечно, подонок, но не настолько.
— И тебе привет, милый, — щебечу я. — Мы с Луисом как раз завтракаем. Сейчас я дам ему телефон и он сам расскажет, как дошёл до жизни такой.
Для пятилетки у мальца неплохо подвешен язык. Он складно описывает ночные события: не спал, вышел поиграть, был зайчиком, залез под ёлочку, закорешился с эльфом. К разговору подключаются Боннет с женой, судя по периодическим "да, мам" и "ну, пап". Когда телефон возвращается ко мне, пацан выглядит основательно пропесоченным.
— На кой тебе ёлка? — устало вопрошает Черныш.
— Красивая, — я пожимаю плечами. — Слушай, я сам вообще-то офигел от ситуации. Хочешь, отправь кого-нибудь за нами. Но по такой погоде в этой местности они непонятно когда доберутся. Быстрее будет, если я просто отвезу мальца домой.
В трубке шуршит приглушённый шум обсуждений, как прибой. Волнение нарастает, спорят друг с другом сразу несколько человек, и я терпеливо жду, пока не оглашается вердикт:
— Отвози. Но ребят я всё равно отправлю навстречу с двух сторон. — После паузы с Черныша окончательно слетает ледяная корка, в голосе появляется тревога. — Ещё кое-что. Ты не единственный по ночам шнырял вокруг, камеры засекли другого гостя. Стид считает, что этот персонаж давно у нас на хвосте. И ему вряд ли нужна ёлка.
Вот дерьмо. Так они специально забрались в глушь — отрывались от сталкера.
— Понял, — наблюдаю, как пацан беззаботно жуёт маффины. Конечно, ему-то о чём беспокоиться. — Ты меня отслеживаешь?
— Да, сигнал чёткий.
— Ладушки. Мы выдвинемся после двух, я сообщу.
До двух успеваю купить пиздюку детское автокресло и варежки, на которых объясняю модифицированный БДСМ-этикет: зелёная варежка — всё хорошо, красная — плохо. А если обе задействованы, всё более-менее, не фонтан, но потерпеть можно. В обратную дорогу мы пускаемся с музыкой, горланя: "Эй, мамуля, глянь на меня, я на пути в землю обетованную, я на шоссе в ад!"*
Ад разверзается ближе к вечеру. Мамонт-внедорожник врезается в нас сбоку — не в полную силу, просто чтобы показать, на что эта махина способна.
— Чёрт! — выкручиваю руль, малец визжит, колёса скребут по снежно-ледовой каше. Пикап и без груза не отличается маневренностью. С ёлкой он может догнать и перегнать внедорожник в весе, но уступает по остальным параметрам. Он длиннее, и в лесу это только мешает, а нас сносит с дороги прямиком в тёмную массу деревьев.
Без мальчонки я бы рискнул проехать через чащу, с ним не стану.
— Мне страшно! Мне страшно! — причитает он. Шикаю на него, расстёгивая ремни, и беру в охапку. Позади надвигается внедорожник.
Не успеем.
— Луис, ты кто? — всё равно бегу вперёд, а это не так просто, снега по колено и выше. — Ты зайчик. Мы в лесу. С зайчиком в лесу ничего страшного не случится, понял? — Он кивает мне в плечо. Запихиваю мобильник ему под куртку, ребята Черныша должны быть уже близко, поймают сигнал. — Дядя Эд и твой папа скоро нас найдут.
Что-то гремит. Пуля врезается в ствол дерева перед нами, щепки летят во все стороны.
— Стоять! — резкий окрик. — Опусти ребёнка и медленно развернись!
В общем, если вас всё-таки интересовало, как можно оказаться в лесу зимой в сочельник с чужим пятилетним пиздюком — как-то так. Я этим не горжусь. Зато моя самооценка неуклонно ползёт вверх от мысли, какой же я эффективный гондон. После философских рассуждений про никчёмность Стида Боннета мой визави (это французское слово, я начал потихоньку учить французский) слегка сдувается. Хорошая возможность поднажать на него.
— Бокс, — этот вид спорта я вроде ещё не использовал? — приятель, раз уж мы выяснили, что хотеть убить родственников — это нормально, твои отношения с братцем подозрительно попахивают. Воняют. Смердят, как панталоны твоей бабули. Давай, колись, что между вами было. Ты сосал его леденец? Он копал в твоей ямке? Вы играли в игрушки друг друга, ты проиграл и потом попке было бо-бо? Или наоборот, он играл со всеми кроме тебя…
И-и-и бинго! Пистолет нацеливается в меня, я прыгаю на него, пиздюк даёт дёру, мой бок обжигает выстрелом. Мы с Софтболом мутузим друг друга, откатываемся к пикапу и я дёргаю за крепление, которое удерживает ёлку. Тяжеленное дерево падает как будто в замедленной съёмке: величественно, неотвратимо. Прямо на нас. Я слышу ещё один выстрел. И последнее, о чём думаю — ёлки-палки. Так и не довёз. Краем сознания улавливаю знакомые голоса. Предсмертные глюки, не иначе.
Как по-вашему, ждёт меня что-то хорошее на той стороне? Вот и я считаю, что нет. Но когда просыпаюсь и вижу настойчиво пляшущие перед носом буфера пятого размера, начинаю резко верить в Вальгаллу. Викинги, чертяки, были правы! Храбрые воины пируют с богами!
— Мистер Рэкхем, вы меня слышите? — спрашивает грудастая валькирия в форме медсестры (охренеть тут посмертный сервис, даже кинки учтены). — Мистер Рэкхем, вы в больнице, вашей жизни ничто не угрожает. Мы связались с вашим сыном, он приедет утром. Вы помните, что произошло?
А. Не везёт так не везёт, опять мне шиш с капельницей вместо Вальгаллы.
— Малец, — хриплю, слегка приподнимаясь. В голове карусель, в заклеенном и подшитом боку щиплет. Общее состояние "самосвал переехал и потоптался". — Со мной был мальчик. Что с ним?
Медсестра подсовывает мне стакан с водой и выставляет изголовье кровати повыше.
— Боюсь, мне это неизвестно, но сейчас я приглашу сюда человека, который сможет ответить на ваши вопросы. Если вам что-то понадобится, вот кнопка вызова персонала.
— Подождите, — останавливаю её у двери. — Сколько я был в отключке?
За схваченными жалюзи окнами непонятный сумрак, но раз Джонни (бедолага) явится утром, пока не оно.
— Всего сутки, мистер Рэкхем. Сейчас восемь часов вечера, двадцать пятое декабря. — Миловидное круглое личико вдруг озаряется, как будто внутри зажгли лампочку. — Рождество.
Рождество. Я не проведу его ни с Джонни, ни с Иззи. Зато Эдди тут, хотя он не выглядит довольным таким поворотом событий.
Он садится на стул у кровати, и это почти как в юности, когда кто-нибудь из нашей компашки оказывался в лапах врачей из-за перепива, передоза или шальной пули (как сейчас). Но с тех времён изменилось примерно всё, в первую очередь мы сами.
— С Луисом всё хорошо. — Черныш, деловой человек, начинает с главного. — Мы перехватили его сразу после твоей героической атаки. Поздравляю, у тебя теперь есть малолетний фанат, он уже дал твоё имя фигурке Бэтмена и плюшевому мишке.
— А Бадминтон? — впервые называю хмыря правильно, чтоб ему пусто было.
— Вышиб себе мозги собственным стволом, когда его тюкнуло ёлочным.
Хмыкаю. Вот откуда второй выстрел, значит.
— Джек, на его месте легко мог быть ты. — Эдди подаётся вперёд и стискивает мою руку, тёмные глаза бурлят эмоциями. — В чём дело, мужик? Ты же не был ни под чем, я видел результаты анализов.
Ого, понятно, куда в этой стране можно засунуть медицинскую тайну.
— Может, ты мне ещё и простату проверишь, — огрызаюсь, выдёргивая руку.
— Ну извини, что я распсиховался, когда ты похитил ребёнка! Я от Энн ещё мог такого ожидать, но ты-то обычно над детьми трясся!
Да, я тоже не ожидал, что человек, с которым мы за тучу лет прошли огонь и воду променяет меня на богатенькую суку. А потом искалечит нашего общего знакомого и будет ржать у него на похоронах.
— Я. Похитил. Дерево! — рычу, прикидывая, достаточно ли у меня сил, чтобы метнуть стакан в приставучую эмоциональную рожу.
Черныш, видимо, считывает эту мысль. Он отшатывается и поднимает руки в успокаивающем жесте.
— Хорошо, тогда расскажи, зачем тебе понадобилось дерево. — Журчит мягко и ровно: — Мы разосрались, дров наломали, и ты можешь подумать, что мне на тебя плевать. Это не так, Джек. Я не хочу тебя потерять.
Чувствую, как в уголках глаз закипают злые слёзы. Да какого хрена, вот сейчас ему не плевать, а что же ты раньше молчал, родной? Я, правда, тоже молчал. А теперь не могу, выкаркиваю через ком в горле:
— Как ты не хотел потерять Хэндса?
Эмоциональная рожа замыкается, взгляд становится настороженным.
— При чём тут Иззи.
И на этом из меня выплёскивается всё. Я рассказываю, как жалею, что не трахнул Хэндса давным-давно. Что у него жопа на вкус как счастье и он охуенно выглядит в одних носках. И с ним можно не беспокоиться ни о чём, кроме него самого, потому что он беспокоится за двоих. Ему нравятся старые комедии, даже тупые. Он пересказывал одну, я её не смотрел, но от его пародийных описаний чуть не помер со смеху. Он задорный, не отмахивается от моей болтовни, да ещё и поёт. Четверть века, и я даже не догадывался, представляешь, Эдди? Так что я хотел привезти ёлку ему. Символизм, ёпта. Вечнозелёное дерево, вечная любовь, весь этот джаз. Фаллический атрибут, опять же. Раз я не поговорил с ним раньше, может, хоть так…
К концу речи слёзы уже открыто бегут по щекам, а Черныш смотрит на меня со священным ужасом. И выпаливает:
— Но ты даже на похороны не пришёл!
— Я, блядь, пришёл! Видел, как ты ржёшь с кем-то по телефону над телом, которое ещё толком не остыло!
Всё-таки хватаю с тумбочки стакан, чтобы применить его как ближнебойный снаряд, но замираю. От входа раздаётся:
— Он ржал, потому что говорил со мной, романтик ты недорезанный.
В палату (не психиатрическую, что странно) вплывает то ли девочка, а то ли видение Иззи Хэндс. Живой. Раскрасневшийся от мороза. В свитере с единорогом. Хромающий на левую ногу. Кладёт на тумбочку плюшевого зайца с пакетом какой-то выпечки и командует Чернышу:
— Эд. Съебись.
Эдди съёбывается, а Хэндс присаживается на край кровати. Обнимает меня потрясающе крепко, но нежно, позволяет слушать тихое тук-тук у себя в груди (самую тихую вещь в этой вселенной), прижимая моё заплаканное лицо к кусачей ткани. Он пахнет корицей и праздником. Он не боится порезаться о мои осколки. Я начинаю рыдать ещё сильнее.
— Правильно. — Успокаивающие поглаживания, от которых по коже бегут мурашки. — Не держи в себе.
Мстительно сморкаюсь в его свитер.
— Ублюдок! — и бью в плечо, просто чтобы почувствовать реальность мышц под костяшками пальцев. Они упругие и тёплые. Настоящие. Он действительно здесь. — Так это была постанова? Твоя смерть, могила…
— Бронежилет творит чудеса. Но меня правда чуть не достало. С этой штукой особо не побегаешь от правосудия. — Хэндс разжимает объятия и кокетливо приподнимает левую штанину. Вместо плоти и крови там блестит гладкий чёрный металл. — Меня было решено отправить в последний путь на Багамы. Идея Боннета, но Эд, понятно, тоже знал. И самые близкие члены банды.
Багамы. Кому Вальгалла в посмертии, а кому тропический рай. Смаргиваю с глаз новую (или остатки старой, я на хрен запутался) порцию сырости. Я не в банде и не близкий, мне не положено было знать. И всё-таки.
Иззи снова наклоняется ко мне. Шершавым пальцем осторожно стирает влагу под веками. И говорит с голой искренностью, которую хочется уложить на шёлковые подушки, чтобы ласкать до потери сознания:
— Прости меня. Я не думал, что ты так это воспримешь. Не понимал, что это для тебя значит. Я не привык быть… важным кому-то так же, как он важен мне. — Палец упирается мне в лоб, и Хэндси легонько постукивает им на каждом слове. Отпечатывает смысл у меня на подкорке. — Я про тебя, Джек. Не только про секс с тобой. Ты мне важен, и я ума не приложу, как до этого дошло.
— Да я сам в шоке, — бормочу, не отрывая от него взгляда (вдруг это бред от лекарств, отвернусь и всё пропадёт). — А теперь? Что ты думаешь, детка?
— Теперь я, кажется, понимаю ещё меньше. Тебе придётся объяснить мне. — И выдохом в рот, прежде чем прихватить зубами мою нижнюю губу: — Подробно.
Этот поцелуй медленный, тягучий, как плавящаяся от жара карамель. Он всё не кончается, превращаясь в то, чего мы оба ещё не осознали: обещание на будущее. Ленивые вечера за просмотром старых комедий, обеды в час ночи, вкус счастья и супер позиции, когда за окнами буря и штормовое предупреждение.
У Хэндса тренькает телефон. Он смахивает заставку и пихает экран мне под нос:
— Это тебе. Открытка от Луиса Боннета.
На фото жутко радостный Боннет-младший. А рядом с ним красный как рак Боннет-старший. Они позируют на фоне нассанного на снегу "ПаПрАвлЯсА!".
Научил на свою голову. Со стоном откидываюсь на подушку.
— Стив меня убьёт.
— Не в больнице, — возражает Иззи (но не против самого факта убийства). — Слишком много свидетелей.
— Допустим, а потом мне куда податься?
В порно-взгляде напротив раздражённое умиление, так обычно смотрят на измазанного в говне щенка.
— У меня большой дом. На Багамах.
— Ага. — Я привыкаю к мысли, что, кажется, переезжаю в тропический рай. — Ладно. Если ты… Если тебе… Ну, ссориться из-за носков мы будем в два раза меньше, потому что у тебя в два раза меньше ног.
Он улыбается, и я думаю: дорогой Санта, я был не сильно хорошим мальчиком, невероятно хреновым отцом и ужасным другом. Но эта улыбка — лучший рождественский подарок за всю мою долбоклюйскую жизнь. Поэтому я постараюсь жить так, чтобы Иззи Хэндс улыбался чаще.
И трахался. Регулярно.
Я буду очень-очень стараться.