Work Text:
Выгнувшись дугой, женщина кончает под ним, и Андрей вместе с ней, как и должно быть. Ее последний сладкий крик сливается с его низким утробным рёвом. Тяжело дыша, он ждет, пока женщина не открывает глаза, довольно улыбаясь, и тогда выскальзывает из нее; семя вместе с ее влагой течет на алтарь и уходит в камень без следа. Алтарь довольно гудит, словно и ему было хорошо.
- Благодарствую, мой господин, - женщина, жрица, приподнимается на локте, но не спешит сдвигать ноги. - Теперь травы взойдут высоко? Или нужно еще…
По ее взгляду Андрей понимает - не нужно, а она хочет. Понравилось. Он старается, чтобы им нравилось, хотя бы им.
- Достаточно и этого, - отвечает он, изображая благодушную улыбку. Рёв оленя в гоне словно все еще звучит в его голосе отдалённым, но отчетливым эхом.
- Благословенна будь, дитя мое, - добавляет он, целует надувшуюся жрицу в лоб и неспешно удаляется в раскрытый взмахом иглы портал.
***
Копыта стучат по старому паркету, и он отзывается недовольным скрипом. Андрей наконец позволяет себе расслабить плечи, ссутулиться, но так только хуже: человеческий позвоночник и шея не приспособлены для величественных рогов, которыми одарила его фантазия верующих. Хорошо, что в их сталинке высокие потолки.
- Тебя долго не было, - Данила выходит из кухни, окидывает его взглядом, от которого становится тепло. Даже усталость отступает ненадолго.
- Пару миров назад я бы тут не поместился. У людей отвратительная фантазия.
На самом деле она просто богатая и разнообразная. Но ему приходится быть ее воплощением, и это отвратительно.
Еще большинство народов почему-то считает, что размер имеет значение.
- Устал? - Данила гладит его по щеке, и Андрей со вздохом прижимается к ладони.
- Заебался, - это давно уже не шутка, а констатация факта.
- Пельмени будешь?
Андрей прислушивается к себе, обводит языком выразительные клыки.
- Вроде должен переварить. То ли у этих олени хищные, то ли конкретно я.
- Иди тогда в комнату, в кухне ты этой красотой все с полок снесешь, - Данила пробегает пальцами вдоль изгиба ветвистого рога.
- Сначала мыться.
- Помочь?
- Помочь.
В ванную они в свое время вложились, она была вполне достойна пентхауса. Они и в пентхаусе-то не жили только потому, что Данила в них тосковал от стерильности и задранных носов соседей, а Андрею было по сути все равно, куда приходить, лишь бы там был Данила. Дом там, где сердце, и прочая драматическая хрень. Но большая ванная была практической необходимостью для таких вот случаев, когда у него случались, например, рога, занос один метр.
Забравшись кое-как в джакузи, Андрей пытается пристроить этот занос один метр на бортик так, чтобы отдохнула шея. Эту красоту, как выразился Данила, ему носить до следующего призыва, а он последует, может, через час, а может, через месяц. Несмотря на неудобства - лучше через месяц. Или через год, или через сто, если затянется, переедут они с Даней на альпийские луга, будет он там по травке скакать…
- Так нормально? - Данила направляет на него лейку душа.
- Нормально.
Горячая вода льется на грудь, на живот, на бедра. Андрей взбивает в ладонях мыльную пену и с наслаждением оттирается. Хотя на этот раз он не так густо порос шерстью, как бывает, а спереди ее вообще почти человеческое количество, не считая паха, все равно кажется, что мокро, липко и пахнет. По крайней мере, в этот раз Андрею выдали строение оленьих органов в полном объеме, с препуциальным, мать его, мешком (он теперь разбирается в биологии), в который член прячется, когда не используется. А ведь находятся народы, которые считают, что бог плодородия должен так и ходить, помахивая членом туда, членом сюда.
Когда он опускает руку между ног, Данила, сидящий на бортике, деликатно отводит глаза.
- Удивительно, сколько народов в самых разных мирах представляет бога плодородия как что-то оленеобразное, - говорит Андрей, чтобы отвлечь и его, и себя. - Или быкообразное. Или баранообразное…
- Короче, всем бы наставить рога, - с усмешкой подхватывает Данила. - Кстати, я тут видел в интернете мазь такую, “Антирог”, может, купить на следующий раз…
Андрей стукает его в плечо. Данила ржет и отбирает у него гель для душа.
- Давай сюда копыто, рогоносец.
Андрей мог бы и сам - но оленьи ноги, которые чья-то фантазия приделала ему вместо его собственных, не так удобно сгибать, и вообще приятно, когда мыло в шерсть втирают сильные пальцы. Благословенна будь чистая природа и плодородная почва, но не сейчас: грязь забилась в раздвоенные копыта, склеила длинные прядки на щиколотках.
- Может, лучше шампунем? А потом кондиционер, масочку, укладку… - ухмыляется Данила. Андрей вместо ответа направляет душ ему в лицо.
- Мог бы просто попросить раздеться, - весело ворчит Данила, снимая залитую футболку, и демонстративно поигрывает мышцами на груди. Андрей отвечает тем же. Он всегда был посуше Данилы, но не намного, а сейчас, в образе могучего бога, может оказаться даже покрупнее. В разных местах.
- Ну раздевайся, - отвечает он. - Спинку потрешь.
Он забирается в ванну позади Андрея и запускает пальцы ему в волосы, втирает шампунь в спускающуюся до лопаток гриву, в расходящуюся по плечам густую шерсть. Опустив тяжелую голову на сложенные руки, Андрей блаженствует. Шея и плечи ноют нещадно, но Даня умеет с этим справляться. Потом, в кровати, продолжит…
- Теперь хвост, - командует Данила и щиплет его за задницу.
С учетом устройства конечностей оказывается проще встать и опереться о стенку, пока Данила намывает ему филейную часть.
- Смотри-ка, хвост снизу беленький, - ржет Даня. - И жопа тоже. Ты сам видел? Прямо как у Бэмби.
Андрей пытается постучаться головой о стену, но стукается рогом.
Смывать мыло тоже приятно - он уже даже не пытается участвовать, расслабленно подставляясь под руки Данилы и теплые струи воды. “Повернись", - и он поворачивается, и струи и руки скользят уже по животу и бедрам. Даже от прикосновения к паху не отказывается, все равно Данила трогает так же, как все остальное, ласково и без каких-либо намеков.
- Тяжело было, родной? - негромко спрашивает он. Андрей неопределенно мычит.
- Последний был без оргий и девственниц, - криво усмехается он. - И вот, даже мужиком вернулся.
Это бывало не так часто, как ему хотелось бы - несмотря на все приключения из тех блаженных времен, о которых он старался не вспоминать, женское тело ощущается неродным, пусть и иначе, чем тело гигантского кальмара или крылатого быка. Но немало миров, где божество плодородия - гуманоид женского пола. Или еще какого-нибудь, велико и разнообразно Многомирье.
По крайней мере, оно существует.
“Множество форм я сменил, пока не обрел свободу…” - вспоминается порой строчка без продолжения, но даже если найти продолжение, из него не понять, какой должна быть свобода.
Однажды он уже посчитал себя свободным. Решил, что небытием избавит себя от всего - от горя, от вины, от крови на руках, оставив все это живым. Но небытие было вокруг, а не в нем: ничего не было, но Андрей был, и горе, вина и боль были в нем.
- Я не хочу, - выл он в беззвучии небытия. - Пусть это прекратится…
- За тебя просили два бога, - услышал он. Но беззвучие говорило на своем языке, и позже он понял, что оно говорило другое.
- Я ни о чем не просила, - шелестел присланный Ксюшей солнечный ветер. - Я просто хотела, чтобы ты был…
- Я ни о чем не просил, - сказал ему Данила. - Я просто хотел, чтобы ты был.
И он стал.
За него хотели два бога, и он стал третьим.
Небытие и бытие были недовольны им, и он, убивший миры, стал богом жизни. В переводе на человеческий - божеством плодородия, во всем их разнообразии. Воплощением веры. Объектом поклонения.
Как выяснилось при первом призыве, когда речь идет о плодородии, богу приходится работать довольно прямолинейными методами. Меняются обличья, участники, органы и позы, но общий смысл остается примерно одинаковым. Плодитесь, размножайтесь, а до этого - ебитесь. С богом.
- Будешь мокнуть или есть? - спрашивает Данила, заканчивая.
- Одновременно, - требует Андрей и усаживается в ванну, в набирающуюся чистую воду.
Посмеиваясь, Данила уходит и возвращается с кастрюлей.
- Вам в постель или в чашечку? - несмотря на шуточки, кастрюлю он ставит на подставку перед Андреем и вручает ложку. Трогает воду.
- Ты сам пельмень, в таком-то кипятке.
- Я пельмень, и я един с пельменями, - соглашается Андрей, наворачивая за обе щеки. В некоторых культах плодородия предполагается ритуальный пир, но не во всех. И как же хорошо просто пожрать, не думая о том, что потом придется отрабатывать…
Грехи ты свои отрабатываешь, Андрюша. И радуйся, что тебе позволена хоть такая передышка.
Он и радуется. Лежит в ванне, пока не сморщатся в изюм кончики пальцев; сладко постанывает в подушку под сильными руками Данилы, который делает ему долгожданный массаж. Рогатым он приходит домой не в первый раз (они уже пошутили все возможные шутки на этот счет) и знает, что спать будет сложно, но пока хочет не спать, а ласки. Скрещивает руки на широкой груди Данилы, пристраивает на них голову и закрывает глаза.
Данила не спрашивает, были ли до этого, последнего мира, оргии, девственницы или что похуже. Ритуалы плодородия так же разнообразны, как боги, во имя которых они проводятся. Как фантазия людей, порождающая этих богов. Поначалу Андрей ему рассказывал, потому что нужно было излить пережитое, выплеснуть, вытошнить из себя, и не в пустоту, а кому-то; потом перестал, больше не хотелось. Привык, пообтерся. Понял, что лучше оставлять все на той стороне закрывающегося за спиной портала, а прилипшее смывать и забывать.
Когда он рассказывал, Данила слушал, ни разу не попросил замолчать, ни разу не попросил продолжать, когда Андрей замолкал сам. Просто… был. Он умеет так - быть.
И он же подставлял кулак, когда Андрей лез драться, срывая зло на себя и на судьбу самым привычным способом; подставлял плечо, когда Андрей рыдал, понимая, что ничего не изменить.
- Такая у нас доля, - говорил Данила, вот так же гладя его по затылку. - Работаем на износ.
Андрей часто думает, что уже износился. Но данины прикосновения его как будто… чинят. Штопают прохудившееся, закрашивают обтершееся, шлифуют исцарапанное. Поэтому он подставляется под пальцы, которые почесывают у основания рогов, и разрешает потрогать кисточку на длинном ухе, хотя это щекотно и ухо само отдергивается. Данила все равно гладит снова, потому что уши бархатистые и ему нравится. А Андрей позволяет, потому что ему на самом деле тоже нравится, и потому, что Данила гладил его, даже когда он вернулся, источая слизь из всех пор, и когда цокал хитиновым покрытием, и когда таскал тяжелый змеиный хвост… Хвост, правда, тоже оказался на ощупь приятным, просто холодным.
Каким было его тело, когда он был человеком? Он плохо помнит, уже давно не получал его обратно целиком. Культы плодородия склонны наделять богов нечеловеческими чертами, поэтому где нет рогов и копыт, там будут клыки и крылья, или чешуя и щупальца. Или как минимум кожа не того цвета. Он как корабль Тесея, у которого каждую часть заменяли, иногда возвращали на место, иногда нет. Остался ли где-то в этой химере Андрей Радов?
- Да, - говорит Данила, когда его прорывает отчаянием или яростью. - Ты все еще Андрей.
Он бы хотел спросить и Ксюшу, но в мире Истока нет людей, и некому его призвать. Только иногда он видит зеленые листья посреди зимы, посреди пустыни, посреди открытого океана. Может, так она говорит - “ты все еще Андрей”.
- У нас где-то щетка была для шерсти, - вспоминает Данила, бездумно распутывая сцепившиеся прядки. - И мазь для копыт оставалась.
- Лучше скажи, что у нас есть пиво, - бурчит Андрей.
- Темное есть… - тянет Данила. Не дождавшись продолжения, Андрей поворачивается посмотреть на часы.
- Еще пятнадцать минут продают. Беги.
- Ты меня чуть рогом не пришиб, - ворчит Данила и не собирается никуда двигаться. - Есть твое пиво, есть. Конечно, есть, Андрюш…
Он смыкает руки у Андрея на спине, ныряет под рог, чтобы прижаться щекой к щеке.