Chapter Text
Часть I: Пешки
Брайан Сет Гордон и его заурядный, унылый, озлобленный с концами отец. Усталая мать. Заезженная до стеклянного взгляда, застывших поджатыми губ, с гримасой, вырезанной поверх когда-то кокетливой мимики воплями братьев Брайана-младшего, выводок имени Гордонской крови.
Раньше жизнь мамы Сета сочилась приключением из всех трещин. Они ограбили банк, слыхали? Обнесли автоматы! Эта парочка в квартале от очередного пожара, чтоб их уже... Сцепленные крепко руки, вспотевшие от адреналина пальцы, хмельные объятия и столь ценные, трезвые и кристально-пустые (о чем наперед не обмолвились) клятвы. Романтика.
Интересно жилось тогда и куда интереснее стало к сему дню, уж точно. Похлеще ждет в будущем. Так и идет: жизнь катится, ускоряясь, однажды адреналин прекращает весело щекотать и хватает за глотку: пока приоритеты съезжают к обычному "выживать", не успеваешь соскучиться. А делают приоритеты это, как правило, спешно.
Столько всего можно добавить о женщине, подарившей Сету свои оскал и упрямство, но думал он не о ней - о торчке, наделавшем сыновей с перебором в запас. Сет думал о нем, пока кто-то из старших бился в заднюю дверь, воя бешеным зверем. Думал, получая в затылок, получая худший по успеваемости табель, получая самый черствый кусок за столом. Расковыривал отца в тесноте головы, науськивая ярость внизу бескрайне пустого желудка.
Обмудок даже сдохнуть не удосужился.
Говоря прямо, насколько Сет знал, прямо сейчас тот торчал в трейлерном парке южнее их штата в пару прыжков и творил ещё поколение прозябающих неудачников, все мужского пола без исключений. Комедия, если поголовно каждого в этот раз Брайаном обозвал.
Привычка. Давиться мыслями об отце и источать гнев шло легче, чем смотреть на впавшие щеки Троя. Сет не мог прекратить пялиться - разве нормально? Люди кидались на гроб, лапали его брата за руку, их отгоняли как мух, они кидались опять - волнами, и отметались, бурные, громкие, пошло-скорбные. А он пялился и пялился и гадал, чем занят их папаша вместо присутствия в церкви. Все сделают вид, что Брайан сдох кучу лет как, вспомнят его в этом ключе: что-то мертвое и ложное, мужчина, достойный упоминания на похоронах пропащего сына. Они тоже выберут смотреть туда, а не на Троя.
На Троя никто всерьёз не смотрел, даже - выходит, - сам Сет, до сего дня. Шкет потерял в весе. Проколол нос, и ухо, и с волосами неясное вытворил. Тупица. Они не виделись десять месяцев, и за это время Трой испытал многовато новых вещей. Сет был осведомлен: в их школе даже семнадцатилетним все ещё запрещался пирсинг и зеленые волосы. Спросить его - похоронные службы возрастной рейтинг тоже бы не прошли.
Это не походило на сон, дурацкое выражение, нет, скорее на репетицию странной пьесы. Желудок сжимало, и пульс зашкаливал с ничего, но Сет молчал, кивал, скалился или изображал молитву. Держал дверь, стоял тут, стоял там, смотрел. Слушал. Все несли чепуху, будто импровизировали, будто каждый поголовно видел Троя в первый раз и нервно выдумывал на ходу, а некоторые не видели его вовсе: упоминали радостного пятилетку или прилежного идиота с большими мечтами, и Сет слушал, стоял, сидел, держал дверь.
Выйдя из церкви, упал в диссонанс: вот это, наверное, люди обзывают "как сон". Вырываясь, думаешь, всё наконец кончилось. Проходят дни, недели, у него ушли месяцы прежде чем понял - началась жизнь 2.0. Началась жизнь, в которой больше не будет Троя.
Его младший брат мёртв, его отец всё ещё жив, и дальше... Всё просто катится дальше.
С таким раскладом дел нет никакого шока от финальных аккордов. Он - шок, - проявит себя в заголовках газет, размажется по тру-крайм подкастам и куда пошлее зашипит среди огрызка допущенной в церкви родни, если Элли вообще кого пустит.
Элли, прошибает всё тело. Током по грудной клетке, ожогами в ошметках бедра, ребра в кашу и мысли тише, гуще и тяжелее, простым итогом, больным стаккато: Элли, Элли. Элли..
Имя оседает в железный привкус и не вырывается на драматичный последний вдох.
Сет К черту Брайана Гордон умирает тихо, один, в грязи, за типа великое дело.
Геройство бы не свершилось, отмотай кто вечер на второй шанс. Увы: где-то от его внутренностей вытирают тесак, а дуб, чья судьба гнить под землей вместе с Сетом, давно принял форму первосортного гроба. Озлобленность служила ему почтеннейшей из примет, однако чего его сын отрицать не сможет: этого Гордон-папашу жизнь избавила от заурядности.
Эллисон сочтет аргумент неприемлемым на повод для траура. Это последняя четкая мысль Сета: Эллисон взбесится. Даже в смерти их отношения подарят ей привычный спектр эмоций.
Элли, Элли.
𓇬 𓇬 𓇬
Чикаго пекся в позднем августе: пыль, духота и гроза, опоздавшая в пригород на недели. Церковь замерла в тучах, бросив в тишине Эллисон, мальчика и наряженный труп. Останки, сшитые в труп и предусмотрительно заслоненные крышкой.
– Моё здоровье. - Рюмка стукнула о край закрытого гроба. - За этот охренительно сраный день.
Ладан давил в переносице и щекотал нос. В загнивающем лете надрывались птицы, утро прело жизнью в оконные проблески. Воздух напирал по всему телу, затекал смолой в дыхательные пути и медленно конденсировал пот у всего до сих пор дышащего, выставляя факт жизни в минуте главным провалом. Элли глотнула текилу: дурное действие, учитывая мальчишку. Необходимое, учитывая, как ему же мечталось не осиротеть к утру. Вновь.
Взгляд давил сильнее ладана, точно в макушку с третьей скамьи позади. Аарон не устраивал сцен и ни о чем не просил. Притворялся ещё тише церкви, иногда даже отдавал эхо. Элли не обладала уверенностью, ел ли он сегодня или вчера, не помнила, во что одет. Происходила игра: Аарон молчал, не спускал с неё глаз, и ждал, когда Эллисон обернется.
Эллисон изображала Орфея и глядела третьи сутки кряду прямо перед собой.
Сета из ада за это никто не выпустил.
Сет распластался в гробу, в рубашке, с выкорчеванными глазными яблоками. Посреди сраной церкви.
Дерево выглядело дешево, от приторных букетов начинало тошнить. Фотография на постаменте – декорация с фальшивой улыбкой на десять лет младше оригинала. Вместо крышки Элли коснулась кольца на цепочке, уронила его в декольте и не моргала так долго, что заболели глаза. Воздух затекал в ноздри, пот стекал по спине, текила теплела в желудке до температуры лета и мир смердил. Пора оборачиваться. Пришлось обернуться.
Утро расцвело в день. Её плечи трогали трясущимися руками, проповеди и всхлипы, угрюмые взоры. Старшие братья Сета шутили о традиции припечь вдову, абсолютно все обзывали его в своём вое «Брайаном», дети, донимающие Аарона тем, насколько он не походил на отца, мокрые лица теток и жен, череда незнакомцев. Бойд пожимал руки и отводил благодарности вместо неё, принимал соболезнования и произнес речь, назвав Сета Сетом.
Аарон спрятался в каморку священника.
Эллисон, подгадав момент, спряталась с ним.
– Помада размазалась, - стало первым, что Аарон произнес с двадцать шестого августа, когда по неосторожности поднял трубку и уронил мармеладный сендвич на пол, бросая телефон ей.
– Дерьмо.
Вручив мелкому зеркальце Эллисон исправила ситуацию.
Домой ускользнули, высидев в тесноте около часа, стараясь не оглядываться на ревущих среди могил.
Скинутые туфли, переполненный автоответчик, обувь Сета в прихожей, его белье под кроватью. Ванна вкупе с новой бутылкой – вина, - не исправили вечер в приемлемый. Не исправили положение дел. А именно: ребёнок, жующий «соболезнующие» запеканки за её столом. В её и теперь только её квартире. Её и только её ребёнок.
Грёбанное дерьмо.
Сутки писка автоответчика, задёрнутых штор и горя, плесенью зацветающего на стенах, подвели Аарона к кабинету. Коротышка постучал в крепость, игнорируя тщательность, с которой Эллисон от него пряталась, и замялся в дверях, опуская глаза. А кулаки сжал.
Угадывалось: дальше не шло ничерта замечательного.
– Не молчи в дверях, - требование застряло между вздохом и просьбой. Аарон вытянул тишиной добавочную минуту. Предпочитал нервировать. Ящики с щелком выезжали и оставались так, пирамидой, пока производился поиск конфет: на ужин она глотнула мартини, и вот её отловили анти-фанаты запаха. Небось уже засчитал алкоголичкой, вряд ли привкус вишни дело исправит, так что обдумав Эллисон бросила конфету ему. Поднялась, пересаживаясь на край стола, и кивнула устроиться в кресле.
– Что такое? – Как можно мягче, стоит мягче, пустая попытка сгладить собственные углы. Слова лезли через тиски напряжения: переизбыток всякого «такого» Аарон мог попробовать обсудить, и не хотелось- Не хотелось, и все. Будь дома Сет, Эллисон без проблем перевела стрелки. Но Сет в земле.
Сет в земле. В деревянной коробке при церкви, за городом. Его белье под кроватью, его мобильник жужжит, добивая заряд, его сын пялится на неё, а Сет в земле. Ублюдок.
Аарон забрался в кресло.
Ноги качнулись над ковром, и он чуть поджал их, обездвиживая. Пальчики нервно царапнули подлокотники, конфету есть не стал, откладывая перед собой на стол. Эллисон слышала, насколько глубоко он вдохнул, прежде чем слишком тихо для этого выдохнуть:
– Обратно меня отдашь?
– Неа.
Мелкий поднял глаза. Эллисон сгребла карамельку, пошуршала фантиком и закинула в рот, громко раскусывая. В ожидании. Воздух в миг высох до царапучести, карий напротив поблёскивал, не доходя до рыданий. Хотя бы до всхлипа. Ничего, ноль.
Конечно, Аарон подумал об этом, наверняка сразу после звонка. Или день спустя опознания, или по возвращении с похорон – он думал и боялся, молчал и смотрел. Ждал.
Она тоже, как вновь получилось думать. Решимость сплавить ребёнка – любым добрым рукам, любым рукам, точка - колотилась в груди, перебивая пульс.
Элли надеялась, Аарон не слышал. Риск, в который не веришь, стоит продавать увереннее в разы и с улыбкой в сорок четыре зуба.
– Что, хочется? Уже от меня устал?
Аарон свёл брови, выставляя это своим ответом.
Загвоздка в том, что Рейнольдс оставалась папочкой в доме: с работы не раньше десяти, воспитательные книжки в машине (не открыты ни разу), дважды в неделю часовой выгул в парке – и прыг-скок обратно строить империю. Элли отводились весёлые вещи, такой уговор. Рождественские открытки и балование подарками, объятия, когда Аарон оттает, избегание неудобных вопросов. Аарону, насколько они прознали, требовалась лучшая мама – или лучше без мамы совсем. Элли благоволил последний вариант.
Очевидно, план смыло в трубу. Пора набрать документы и адвокатов, захлопнуть его чемодан, объяснить: реальный родитель мёртв, так правильнее, где угодно Аарону будет лучше, чем с ней.
«Где угодно». Вечно Эллисон в репетициях спотыкалась на этом месте.
Шанс Аарона в минусе: вот останься Сет жив… Теперь мелкий в дерьме вместе с ней, зато, хей: очуменные будут подарки, Элли не собиралась сталкивать его с лестниц за капризы или ещё что. Не собиралась "усугублять" ущерб. Как объяснишь крошечной голове, что её отказ не на нём? После потери Сета ещё и дом отберёт, а? Классный, к слову. Очень вместительный. Один шестилетка, даже лишний, без проблем влезет, сомнений никаких нет.
– Чего молчишь?
Коротышка пожал плечами. Эллисон облизнула сахар с губ и притянула к себе кресло, поддев у колёсиков носком тапка. Шкет качнулся, косясь на неё, и прищурился на протянутую ладонь.
– Мы подписались, - напомнила Элли. – Ты в том числе. Свалить надумал, мистер Рейнольдс-Гордон-Первый? Куда империи без наследников?
Крохотное лицо сковала серьёзность. Уважительная причина, сработавшая прививкой от паники. Элли дёрнула уголком губ: дети такие тупые, а этот ещё и лохматый в придачу. Аарон коснулся вспотевшей ладошкой её руки. Сжал и посмотрел, ожидая. Верхний свет блеснул в глазах, удивленно распахнутых, и вот мелкое тело поддалось вялым рукам. Эллисон притянула ребенка к себе, деревянно и неуверенно.
Аарон ответил не менее скованно. Застыл неудобно в попытке объятия, - вдох, выдох, резкий вдох, - и вцепился так: у Эллисон заболело всё.
𓇬 𓇬 𓇬
Серые буквы, сухость желтой бумаги - по виду газеты днями как выцветали от солнца, неделями, если не целым летом, истаявшем в месяцах позади. Духота отступала медленно, а сырость не исчезала вовсе, вечером они сталкивались в прелость осени, нерешительно и недовольно, как всякое начало октября здесь. Ренэ до сих пор не привыкла к тому, насколько Калифорния не жаловала смену сезонов.
Первом делом пришлось перевернуть матрас и вспороть подушки. Эндрю куда умнее своего возраста, и найти что-либо в заурядных углах рассчитывалось слабо. Половицы, пыль на книжных полках, спальня, туалеты, холл - всё общие комнаты, наполненные чужими секретами, записками, заначками из конфет или съеживающихся яблок, цент тут, цветные камешки там, иногда гвозди, фломастер или потрепанный комикс. Сокровища обделенных. Хорошо, она не ровесница, не то бросились бы, стоило коснуться подушки. Даже сейчас обида и страх пропитывали обои, застыли в следящих за их шорохом взглядах: десятки лиц, десятки глаз, двигающихся, стоило двинуться ей. Стая пираний из зрачков, пуганные крольчата, подталкиваемые к вырастанию в хищников.
Эндрю снова придется прятаться от их благодарности за вывернутые карманы, когда Ренэ вернет его. Если вернет. Всякий новый побег затягивался, обрастал своей схемой, Эндрю учился, зная, что его будут ловить, проваливался намерено раз за разом в расчете избежать поимки однажды.
Они нашли мятого воздушного змея между "его" тумбой и стеной; нашли шоколад в невостребованном воспитателем ящике для бумаг. Отвлечение, отвлечение, подложенные секреты, уловки для отведения взгляда.
– Уокер, тут ничего нет.
В ретроспективе - правда. Реальный секрет (газеты) таился в кладовке, вне радиуса заурядных проверок на недоступном для детей этаже. Лучше того, они устроились под форточкой на самой верхней полке, куда хлипкому семилетнему Эндрю не вскарабкаться. Или после не слезть, учитывая, как его пробирает от высоты.
Однако жили они именно там и нашлись в методично разорванном виде. Страницы отсутствовали, слова размазаны на дешевой бумаге, Ренэ помнила, как часто он убегал мыть руки последнее время, начала беспокоиться, что это часть расстройства после случившегося, хотя кто станет жаловаться на чересчур чистоплотных сирот? Черные пальцы без предшествующего тому рисования, вспотевшие, истрепавшие чернила на десятках страниц. Исчезновения в час для прогулок. Эндрю крал у неё деньги, не меньше чем шесть недель - недостаточно на побег, едва ли достаточно на мороженое, и что такой малыш купит без подозрения взрослых?
Ей стоило выветриться в реальный мир. Осесть в памяти множества множеств вещей, куда подозрения взрослых не повернутся и под прицелом. Теперь Ренэ причислялась к людям, прячущим от правды глаза, она упустила детали из вида, одураченная тем, кого не восприняла всерьез из-за малости.
Почти облегчение, что секретная добыча Эндрю всего лишь газеты. Журналы. Страницы с кусками - "..отказывается от комментариев" и "Скандал продолжается! Наследница.." и "В годовщину случившегося семья ... впервые нарушает молчание.." Слова перечеркнуты, имена затерты до дыр, вырезки хаотично смяты и расправлены снова и снова и снова, лица сцарапаны: дырочки от упорства ребенка в разных углах, зажеванная бумага, летние номера.
Всё - летние номера.
Ссылки в сети, киоски у школы и запись с камер вокзала. Всё это время Эндрю строил маршруты до кассы, месяцами таскал мелочь на конкретный билет и сбежал в день экскурсии пансионата. Толпа макушек, не достающих до пояса, не досчитаешься пары - беда, а пересчитать лишнего на борту автобуса не проблема.
Не стоило Эндрю недооценивать лишь ввиду возраста, здесь усвоен урок.
Не стоило и ожидать, что возвращение пройдет гладко. Первым делом был оформлен билет, вторым - совершен звонок по отсутствию, третьим - покупка журнала. Ожидая отправки в компании остывшего чая, Ренэ листала рекламу духов, дизайнерские решения шуб и/или гостиных, грядущие тренды. Намеренно замедляясь, пальцы переворачивали листы, и к моменту, как разворот открыл себя, до отправления оставалось около получаса.
Афродита, нагло сияло в верхнем углу дымчато-мечтательным шрифтом. Розовое золото и перелив камня, волны волос и волны за горизонт, жемчужные ткани и блик света через лицо, поджигающий центр фото. Эллисон Рейнольдс, источая опасную скуку, лениво взирала солнечными зрачками мимо растущих вокруг украшений, грех во плоти. "Тебе потребуется это и больше, чтоб получить меня", намекал весь её вид. "Пытайся впечатлить божество подношением". Предложение скидки на ряд каратов жался мелким шрифтом к самому краю, сразу после изречений о возвышенности такого создания, как женщина.
Дав пальцам поймать цепочку, Ренэ дернула уголком губ; крестик качнулся и упал обратно за воротник. Вскоре она помогала с загрузкой сумок на верхнюю полку, а час спустя от этого, в пути, совершала звонки: розыск беглых сирот в районах автовокзалов Чикаго требовал четкого плана действий и значительной помощи.
Журнал остался вместе с остывшим чаем. Недостающих в нем страниц никому в штате было уже не найти.