Work Text:
Ветка сирени вздрагивает. Капли срываются на грудь, на плечо, проскальзывают за шиворот. Будто ледяной палец медленно скользит меж лопаток, спускаясь к пояснице.
Ричард пытается уйти от этого прикосновения — и совсем иные пальцы, тёплые, твёрдые, замирают внутри.
— Передумал?
— Нет, — выдыхает Ричард сквозь зубы, расставляет ноги шире — сколько позволяют спущенные до лодыжек штаны. Прогибает спину, почти упираясь во влажную ветку лбом, хватается за скользкую перекладину ограды.
Приглашение вполне недвусмысленное, но Рокэ не спешит: плавно вынимает пальцы, ведёт раскрытой ладонью по взмокшей коже, оглаживая поясницу и подрагивающее бедро.
Слабый шорох — будто что-то упало в траву. Должно быть, флакон. Ричарда бросало в жар от стыда и предвкушения, ещё когда он прятал этот флакон в карман, а уж когда втолкнул его в ладонь Рокэ…
«Умеете вы удивлять, юноша, — иронически вздёрнутая бровь, чернота блестящих зрачков, затапливающих радужку, торопливая жадность рук, мнущих его живот, бёдра, зад. — Вот, значит, как нынче готовятся к прогулкам в королевском парке».
А ведь это Рокэ увёл его сюда, в Нижние сады, в самый дикий, заросший угол. Рокэ хотел опуститься перед ним на колени, прижаться щекой к бедру, как он всегда делает перед тем, как взять у Ричарда в рот. Ричард не дал, он хотел вот так, согнувшись перед Рокэ, царапая взмокшую ладонь о кору, цепляясь другой за железную витую ограду.
Рокэ не переспрашивает — входит так, как любит больше всего, не торопясь и не останавливаясь, плавным, слитным движением. Мышцы немного тянет, но это ничего, это даже приятно. Ричард сопит, глубже вдыхая через нос.
Воздух сладкий, душный, вязкий, будто и не было дождя.
Твёрдая ладонь медленно гладит влажный, тяжело вздымающийся живот, задевает головку, словно ненароком, и Ричард давится вдохом, сжимается на члене. В глазах мутно, в виске тоненько звенит — или, может, это зудит комар, после дождя их не меньше, чем ызаргов в степи.
Долгий, низкий удар колокола — как сквозь толщу воды.
Рокэ мягко отводит бёдра, вновь замирает ненадолго, давая передышку, и толкается внутрь. Тяжёлому колоколу отвечает другой, легче, мелодичнее. Ричард помнит их голоса.
За оградой, за зарослями сирени — тропка, почти неприметная, отсюда не разглядеть. Он помнит, куда она ведёт.
Выдохи всё чаще, чаще, щекочут шею. Об неё трётся кончик носа — холодный, а пальцы, такие горячие, ласково обводят пупок, спускаются ниже, сжимают бедро.
Рокэ толкается сильнее, резче, ускоряясь. Внутри немного саднит, Ричард закусывает губу, осторожно переступает с ноги на ногу.
— Не так? — Голос Рокэ глухой, тихий, и щёки Ричарда печёт, всё тело обдаёт жаром от макушки до пальцев ног. Ричарду стыдно, всё ещё ужасно стыдно говорить о своём удовольствии вслух — о каком, к тварям, стыде вообще может думать тот, кто соблазняет своего любовника посреди дворцового парка, в зарослях сирени, и однако ж…
— Ещё чуть, — Ричард сглатывает, жмурится, — глубже…
Он уткнулся бы лбом в сгиб локтя, но руки нужны, чтобы держаться за ограду: земля скользкая, каблуки едут на ней, зарываясь в грязь. Ричард не знает, как справляется Рокэ. Может, Рокэ для равновесия хватает того, что он держится за бёдра Ричарда — держит его.
Ладонь давит Ричарду на поясницу, и тот послушно сгибается сильнее, чувствуя, что так будет хорошо, совсем хорошо.
Ох. Да.
Удовольствие продирает изнутри острой, сладкой вспышкой. Бёдра вздрагивают, тело сжимается — Рокэ всем собою чувствует, но не может не спросить: вот так — приятно, Дикон? Нравится? Хочешь ещё? Скажи. Вслух скажи.
И Дик выговаривает непослушными губами, срывающимся голосом: да, нравится, ещё.
Вот это жгучее, жаркое, пробирающее до косточек, тяжкой волной прокатывающееся по телу, невозможно терпеть молча. Дик постанывает, сжав губы, сжав пальцы на железном пруте. Рокэ таранит его быстро, жёстко, не сбиваясь с ритма, и зацеловывает его шею, плечи — влажно, смазано, неловко, почти лижет.
Мокрые волосы падают на глаза, Дик трясёт головой, дует, пытаясь откинуть их. Густая сетка листвы рябит перед глазами, за ней мелькает белый лоскут.
Сладкий сиреневый запах сгущается в глотке. Её будто пережимает тяжёлая рука, не продохнуть.
Голова горячая, колени деревянные, бессильные, вот-вот подогнутся.
Да точно ли он там, этот лоскут, этот плащ, эта… Наверняка померещилось. Сейчас уж ничего не различить, сколько ни всматривайся.
Её там нет и не было.
Или же она замерла, отведя ветку, боясь выдать себя шорохом травы, легчайшим вздохом, стуком сердца. Замерла и смотрит.
Кого ты обманываешь, Дик Окделл — тропка ведёт к часовне, где так часто молится Её Величество. Катари.
Зачем-то же ты свернул с дорожки, раздвинул локтем ветки, утащил Рокэ за собой, обхватил его плечи, ткнулся губами в губы.
Этого хотел?
Он дёргает головой, задевает ветку — холодные струи заливают лицо. Под ногами чавкает. Почти так… ох, чтоб его, почти с тем же звуком хлюпает у него внутри на каждом толчке. Провалиться бы сквозь землю, сквозь липкую, жирную грязь — но горячие твёрдые ладони шарят по груди, по животу, одна спускается ниже, сжать пульсирующий, истекающий член, пальцы другой рассеянно задевают сосок. Слегка зажимают, лениво покручивают — Дик всхлипывает, белый лоскут сливается с ослепительно-белой вспышкой, мочку уха обдаёт выдох — «Дикон, Дикон, мой», и всё тело перетряхивает мелкая дрожь.
Смотри, беззвучно твердит Дик, сжимаясь на члене. Смотри — ты же хотела. Я же смотрел на тебя.
Рокэ толкается в него резче, сильнее. Быстрее двигает рукой, влажно лижет между шеей и ключицей.
Дик кричит в голос, лепечет заплетающимся языком, молит, богохульствует — и ведёт руку назад, ощупью находит ладонь. Трогает, гладит костяшки, и пальцы с пальцами смыкаются в замок, сжимаются крепко, и Дика наконец накрывает, сшибает, тащит за грань.
* * *
— Мне, вероятно, пора сменить герб? — Рокэ закатывает глаза. — Я уже не ворон, я фламинго. Сомневаюсь, что Манрики будут рады такому родичу.
Ричард, стараясь сохранять серьёзный вид, вынимает из густых чёрных волос очередной лепесток. Рокэ качает головой.
— Много ещё?
— Не знаю, монсеньор.
— В следующий раз, юноша, я буду вам признателен, если вы выберете более, хм, цивилизованный уголок. Эти заросли так и кишат всякой дрянью. Не удивлюсь, если завтра найду пару волдырей от комариных укусов на самом неподходящем месте… не стыдно вам смеяться, юноша? Ваши-то тылы я прикрывал!
В уголках синих глаз весёлые морщинки, и смех разбирает Ричарда ещё сильнее, но он тут же осекается.
— Рокэ, а ты видел… там, за оградой…
— Катарину? — веселье сменяется холодной усмешкой. — Что ж, двоим сразу вряд ли померещилось.
— Я, — пальцы Ричарда замирают, выпускают длинную прядь, — я не думал… то есть я…
— Жалеешь?
Тёплые жёсткие пальцы поддевают подбородок Ричарда, слегка поворачивают. Рокэ смотрит Ричарду в глаза тяжело, внимательно, и Ричард заставляет себя не отводить взгляд.
— Я не позволю ей навредить тебе, — тихо, веско говорит Рокэ, и почти в тот же момент Ричард выпаливает:
— Я очень виноват.
— Чем же это, интересно? — пальцы сжимаются сильнее, тонкие губы нехорошо кривятся. — Тем, что предавались утехам, не дозволенным Человеку Чести? Или тем, что дали себя застать?
— Я злился, — Ричард сглатывает, — потому что верил ей. Слушал её. Чуть не попытался тебя убить. Если бы тогда, прошлой весной, мы не напились так сильно, если бы ты не…
Он неловко поворачивает кисть ладонью вверх, ведёт по ней большим пальцем. Прошлой весной — туда, в самую середину, целовал его Рокэ, а потом ещё целовал холмик под золотым ободком кольца. Это было кольцо с красным камнем.
Ричард стаскивал кольцо с пальца, рассаживая кожу.
— Она сидела у тебя на коленях. Она говорила мне, что ты её мучаешь, унижаешь. Я… мне, наверное, хотелось, чтобы она…
— Увидела, — заканчивает Рокэ, мягко отстраняя руку.
Ричард кивает:
— Я не думал, что так правда случится. Правда, Рокэ, я не хотел воспользоваться — тобой, тем, что у нас… Я соскучился, — он накрывает ладонь Рокэ своей, и она всё такая же теплая, крепкая под его пальцами. — Мне очень хотелось… поскорее.
Уголки тонких губ приподнимаются.
— Соскучился? — синие глаза заговорщически блестят. Рокэ гладит пальцы Ричарда, подносит к губам, но вместо галантного поцелуя легонько прихватывает зубами подушечку безымянного пальца, выпускает, обводит языком.
Ричард тянет его руку к себе — перецеловать костяшки, прижаться к ним лбом, потереться носом:
— Не уходи сегодня. Останься.
— Прямо здесь?
— Ну да! — выпаливает Ричард и оглядывается. — То есть, лучше, наверное, добраться куда-нибудь, где нам не помешают…
— …а главное — подальше от голодного комарья, — фыркает Рокэ, легко поднимается со скамьи, не выпуская руку Ричарда, и Ричард идёт за ним.