Chapter Text
Жан не вздрагивает только чудом. Однако сердце тут же заходится в бешеном ритме.
Ох, правду говорили другие: не стоит по ночам по этому замку шататься.
Он рассматривает картины в коридоре второго этажа, когда прям на ухо слышит шелестящий голос.
Он рефлекторно оборачивается — быстро, повинуясь сошедшему с ума сердцу.
— Ч-что? — спрашивает, слегка заикаясь.
Вопрос повторяется:
— Как тебе картина?
Незнакомец звучит слегка позабавленным — его реакцией, похоже.
— Картина?.. — спрашивает Жан и невольно переводит на неё взгляд. Он стоит напротив неё дольше остальных. Он рассмотрел уже другие: пейзажи — мрачные и дождливые; ночные, от которых веяло каким-то потусторонним уютом за счёт крошечного источника света на холсте — огня от фонаря или костра; холодные утренние, в которых бы должно чувствовать свежесть утра, но на деле на сердце оседала удручённость. Меньше он уделяет внимания портретам. Если в пейзажах царила хоть какая-то притягательность, то вот от портретов тянуло холодом.
Жан бы сказал — замогильным.
Люди на них были красивы.
Та женщина со светлыми волосами. У неё суровое и красивое лицо, твёрдый взгляд, поджатые тонкие губы. Словно для неё улыбнуться портретисту было выше её сил.
При взгляде на неё у Жана в голове словно шёпот тысяч людей появлялся: «Беги, беги, беги отсюда, Жан, убирайся, пока можешь! Не оставайся здесь, не застрянь! Не обманись, уходи, уходи. У-хо-ди!»
Или вот тот портрет массивного рыжего мужчины. От него так и тянуло властью. Тянуло первозданным ужасом, хоть Жан и понять не мог, почему. Мужчина улыбался. Выглядел не в пример женщине расслабленным. Но художник здорово передал злое веселье в его голубых глазах — словно он прямо сейчас за тобой наблюдает, словно моргнёт вот-вот… словно небо, на которое глядишь сквозь сахарную плёнку — блёклое-блёклое.
Неживое.
От него тянуло ужасом — да. И всё, что Жан слышал, это смех. Он звенел в ушах, застревал в голове. Жуткий, злой, будто наслаждающийся чем-то.
От него никуда не деться.
Но вот Жан моргает, и всё пропадает — любой звук затихает.
Затихает, когда он цепляет боковым взглядом следующий портрет.
И вот на нём-то Жан и застревает.
Там, должно быть, сын это жуткой парочки.
Всё, что осталось, — это рыжие волосы, зачёсанные назад, это пухлые поджатые на манер матери губы, острый подбородок и одна высокая скула. Всё остальное же… Будто зверь какой когтями прошёлся. Разорвано.
Ни глаз, ни взгляда. Ни даже носа.
Содрано, забрано в вечность.
От этого юноши у Жана в голове если что и звенело, то — тишина. Приятная. Тёплая.
Да шёпот отчаянный — тихий-тихий, женский, как от портрета женщины, где-то на границе сознания: «Нет! Уходи!»
Испуганный.
Словно случилось уже всё.
Всё, что могло.
Словно Жан уже попался на крючок.
Но… нет ведь, правда?
Жан не уходит.
Жан стоит, смотрит, вглядывается так, будто под его взором портрет вдруг восстановится, покажет лицо полностью.
И вот на каком-то там десятке минут позади раздаётся шёпот.
Льётся в правое ухо, вызывает мурашки — к затылку, загривку, по позвоночнику.
Жан вновь смотрит заворожённо, забывая о невесть откуда взявшемся незнакомце.
Слышится покашливание.
Он отмирает, поворачивается к нему. Тот в какой-то момент отошёл на пару шагов и теперь смотрит на него.
Жан сглатывает.
Незнакомец — рыжий.
Как массивный мужчина, как юноша, у которого нет лица.
Как пожар листьев в парковой аллее.
А вот глаз не видать: на нём маска. Красивая, узорчатая. Серебряная. Она даёт тень на глаза, и не видать ничего — только темноту, что кажется ему жадной, любопытной, но какой-то… совсем неопасной.
Жан с трудом отводит взгляд свой от чужого лица, замечая пухлые губы, на которых призрак веселья и улыбки. Осматривает его всего. На нём белая с чёрными пуговицами свободная рубаха, застёгнутая наглухо, чёрные брюки и такие же туфли, блестящие в тусклом свете ламп на стенах.
Он стоит, едва раскачиваясь с пятки на носок и сложив руки за спину.
— Так что скажешь?
— О чём? О мастерстве или о людях?
Незнакомец вздёргивает бровь, переставая раскачиваться. Хмыкает. Выглядит так, будто ему задали правильный вопрос.
Смеётся. И смех его что тот шелест листьев — тихий-тихий, ласкающий слух.
Жан не знает наверняка, но ему кажется, он странно очарован им.
— О том, о другом. — Склоняет голову к плечу, смотрит: Жан его взгляд на лице чувствует лёгким пером.
— Искусно. Настолько, что по ним всё видно.
— О?
— Их… характер.
Два часа ночи. А Жан разглагольствует с незнакомцем о таланте художника. Веселье да и только.
— Что, даже у их сына? — Жан кивает. Незнакомец веселится более открыто. — И что скажешь?
— Он упрям.
— И?
— И… всё?
Он не знает, что ещё сказать. Самого главного — глаз — на холсте нет.
— Ну, это больше, чем сказал бы кто угодно другой. Например, я. У тебя внимательные глаза… Как тебя зовут?
— Жан Моро.
Незнакомец задумчиво мычит.
— А я — Нил.
— Почему на тебе маска?
— О, — улыбается он. — Её доставили ко мне в комнату. Вероятно, тебя ждёт подобная.
Что? Доставили?.. Получается, хозяин замка теперь в курсе, что кого-то из гостей нет в комнате? Потому что, когда он уходил, в его комнате точно ничего подобного не было.
Он нервничает, сглатывает громко и озирается по сторонам. Ему кажется, будто тени шевелятся странно — словно хотят, но не могут подползти к нему. К ним.
Но, может, всё дело в том, что это странный замок, в который они прибыли вечером, может, виновата причина, по которой он и другие здесь, может, потому всё мнится, что сейчас — тихая-тихая ночь в незнакомом месте?
— Когда её?..
— С час назад, — пожимает Нил плечами. — Мне не спалось, и я спросил у слуги, можно ли прогуляться.
Он словно понимает причину его метаний.
— И?..
— И я пошёл.
— Так это… разрешено?
Нил хихикает.
— Ну… Не совсем?
Вот же чёрт! Два нарушителя! Что, интересно, скажет на это хозяин замка, если их застукают и доложат?
От дворецкого ведь вполне чётко каждый слышал перед ужином: по ночам лучше не бродить.
— Подожди, — спохватывается Жан, хмурясь и забывая на какое-то время о переживаниях. — Почему ты так похож на портрет?
Вопрос Нила веселит — сильно. Он закусывает губу, сдавленно смеётся.
— Как ты это понял? Боже, там же нет лица! Вдруг он урод? А я, вообще-то, красавчик! — О, какое смелое заявление! — Рыжих, конечно, маловато, но мы не редкость. Только не говори, что решил, будто я — этот парень?
И Нил смеётся в открытую. Но Жану, что удивительно, совсем не обидно.
— Чёрт, нет, конечно! Портретам сколько, века два?
Нил подходит ближе к одному из них — к портрету женщины. Невесомо, почти ласково касается позолоченной рамы. Говорит:
— Сто семьдесят три года, если быть точным. Тут дата, вот, — стучит он по раме. Жан присматривается: на ней и впрямь выгравирована дата. А он и не заметил… — Будь это я, давно бы уже был мёртв. А это значит… Ты разговариваешь с кем, с призраком? С ходячим трупом?
Нил снова хохочет — беззаботно, а Жана вдруг холодком продирает от позвоночника до затылка.
Становится жутко.
— И правда, — говорит он напряжённо. Поводит плечами, будто это поможет от напряжения избавиться. — Почему ты… ну, здесь?
Нил замирает, перестаёт касаться рамы. Поворачивается к нему, смотрит — внимательно. Улыбаться перестаёт да вздыхает — грустно так.
— Мать, — выплёвывает, пожимает плечами скованно. — Единственный шанс, чтобы она успокоилась. Ты же знаешь, что если никто не подойдёт, то выплатят некоторую сумму? На неё и надеюсь. Моя мать, она… больна.
И чуется Жану, что за этим кроется намного, намного больше того, что он предлагает.
Но кто он такой, чтобы допытываться?..
Он и сам здесь по схожей причине — из-за денег. Для своей сестры, не для родителей. Родителей он бы, будь его воля, не видел бы более никогда.
Может, и случится это. Но пока Элоди не станет самостоятельной, пока не перестанет зависеть от их воли, он уйти не может.
Потому и пошёл на этот жуткий отбор. Ради, мать их, денег.
А кто нет?..
Хотя есть среди гостей парочка наивных, что лелеют мечту остаться в замке навсегда.
Но он-то знает, что ему ни за что не стать Спутником мистического отпрыска графского.
Ни за что.
Слишком низкие шансы, знаете ли.
— А ты здесь?.. — Нил взмахивает рукой: мол, здесь, в замке, на отборе. — Надеешься стать Спутником Графа? Неужто не страшно? Говорят, он жесток. А ещё, — он подаётся чуть к Жану, весь возбуждённый, будто самой сладкой сплетней делится. Да так оно и есть — почти. — Я слыхал, что как только выберет кого-то, сразу всю его кровь — того. Выпьет. Чтобы поддержать свою жизнь и дальше. Что, конечно, странно, потому как после проклятия он так никого и не выбрал за все годы. Ещё слышал, — задумчиво продолжает он, вновь на портрет графини уставившись — заворожённо, как Жану кажется. Он гадает, слышится ли Нилу тот же странный жутковатый шёпот, уговаривающий бежать отсюда. — Он выберет Спутника, убьёт его, а потом наконец-то умрёт и сам. Бьюсь об заклад, ему надоело столько лет жить и жить. Бессмертие, наверно, скучная штука.
Жан неожиданно для себя хохочет — немного нервно, но весело. Его забавляет, что Нил все эти сплетни собрал и теперь ими делится. Ему-то до них дела никакого никогда не было.
— Что? Нет-нет, — он даже руками машет, головой качает. — Мне им точно не стать.
— Почему? — в голосе сквозит искреннее изумление. — Ты симпатичный.
Жан прочищает горло. Комплимент неожиданный, но… приятный?
— Ты, по твоим же словам, тоже. Но ты, смотрю, тоже не особо надеешься.
Нил хихикает.
— Верно подмечено. Так что? Почему — нет?
— Спасибо, но я слишком… невзрачный, что ли, в сравнении с другими. Все сюда приехали разряженными в пух и прах, а я… Не сказать, что в моей семье так уж и много денег, — честно говорит Жан, поворачиваясь к другой стене и рассматривая один из мрачных дождливых пейзажей. На нём — замок, в котором они находятся; его видно сквозь завесу дождя едва-едва. Жану кажется, коснись он холста, и кончики пальцев останутся влажными. — Но в этом году выбор пал на мою семью. Элоди — это моя сестра, — она ещё маленькая совсем… Я бы её не пустил. А так… В приглашении не сказано, какого конкретно ребёнка следует спровадить. Поэтому… — он поворачивается к внимательно слушающему его Нилу и разводит руками, — я здесь.
— Ты здесь, — глухо повторяет он за ним.
Жан кивает.
— Не самые лучшие отношения с родителями… Хочу для сестры немного самостоятельности выбить, чтобы она переехала. Так что… Становиться Спутником — не самая моя главная мечта.
— А если бы стал?
— Хм?
— Ну, — Нил облизывает губы. Словно… нервничает? — Представь, что тебя выбрали. Что тогда?
Жан смеётся. Сколько ему, интересно, лет? Такой… наивный. Как маленький ребёнок.
— Это невозможно. Думаешь, повидавший многое Граф выберет меня? Из всех людей?
Губы у Нила дрожат. Не то улыбнуться хочет, не то ещё чего — не понять.
— И всё же?
— Я не знаю, что меня ждёт. Вдруг, как ты и сказал, я умру, и сестра застрянет с родителями… и её выдадут замуж за какого-нибудь старика ради денег… Или что похуже.
— Например?
— Ты… слишком любопытный, ты в курсе?
Но, что удивляет, раздражения по этому поводу он отчего-то не чувствует. Хотя должен бы.
— Ну ответь, Жа-ан, — тянет он. — А я, если пожелаешь, отвечу на твои вопросы. Даже, может, на какие-нибудь бредовые.
Жан снова смеётся и головой качает. Воистину — как ребёнок. Они бы с Элоди сошлись на почве хулиганства.
— Например… Например, я застряну здесь безвылазно, буду жив. И знание, что сестра застряла — тоже, а я никак помочь не могу, не могу выбраться, раздавило бы меня. Даже не знаю, что хуже: это или моя смерть. Но для Элоди при любом раскладе один исход.
Плечи его опадают, он сутулится и трёт лицо. Это — его самые потаённые страхи.
Что его милая сестра останется одна. Без него.
Он привык заботиться о ней, ведь родители с этим не справлялись от слова совсем.
Нил мычит. Снова раскачивается — пятка, носок, пятка, носок. Смотрит куда-то ему, Жану, за спину — задумчиво так смотрит.
— Да уж… А если бы знал, что с сестрой всё в порядке, то?..
— Нил, — с нажимом говорит он. — Мы можем не поднимать больше эту тему?
— О? Я задел что-то? Извини. Не хотел. Я просто… чрезвычайно любопытен.
Жан дёргает плечом. Это его не оскорбляет, но… говорить об этом, пусть и гипотетически, ему неприятно.
— Я заметил, — он фыркает.
Повисает молчание.
— Может, пойдём?..
— Куда? — Нил оживляется, весь такой горящий энтузиазмом. И это, в общем-то, заразительно, но уже поздно. Настолько, что, наверно, шататься по замку — максимально неприлично. — Хочешь, зайдём на кухню? Я что-то проголодался.
— Нил, уже поздно. Часа три ночи, наверно, а нам…
Нил на его беспомощный лепет только отмахивается.
— Если не хочешь, пойду один.
Он лишь вздыхает. Соглашается — отчего-то.
Смиряется.
— Ты вообще откуда знаешь, где тут кухня, а?
Всё, что все они успели, это прийти, поужинать и разбрестись по комнатам.
Кому-то, к слову, достались одиночные, кого-то поселили парочками.
А экскурсию по замку обещались провести завтра — уже сегодня, получается, — днём.
— Успел разведать обстановку, — по-мальчишечьи хихикает Нил и подаёт ему руку. — Ну что, идём? С ужина много времени прошло. Ты, верно, тоже голоден?
— Я не…
И тут, как по заказу, его живот урчит, заставляя покраснеть. Нил тихо смеётся.
— Ну вот. Что ты там сказать хотел? Идём. Уверяю, нас вряд ли как-то накажут за то, что мы проголодались в ночи.
— Но дворецкий…
— Тот напыщенный парень? — Нил пренебрежительно фыркает и, Жан уверен, глаза закатывает — ну точно ребёнок. — Да брось. Просто запугивал. Что нам сделают? Отшлёпают? Убьют? Идём!
И он соглашается.
Идёт за Нилом на кухню, где тот сразу же деловито лезет в холодильный ларь и достаёт мясо. Жан, сидя за столом, моргает, и вот перед ним появляется белый пышный хлеб, какие-то овощи и бутылка чего-то.
— Это что?
Нил открывает её, нюхает.
— Кажется, сок. Алкоголем не пахнет. Гранатовый. Вот, попробуй, — и он разливает в две кружки этот гранатовый сок, плюхается напротив него и принимается за еду.
Действует он удивительно по-хозяйски. Словно знает, что да где здесь.
— Ты… — он оглядывает кухню.
— Да я тут уже побывал, — отмахивается Нил, с наслаждением жуя наспех сделанный бутерброд — похожий он подсовывает Жану. И он откусывает.
Думает, что этот вот ночной перекус вкуснее их ужина здесь. Компания уж точно приятнее. Тише.
— Не видел тебя за ужином.
Нил беспечно пожимает плечами и, прожевав, поясняет:
— Я склонен к мигреням. Поэтому, как приехал, ушёл спать. Мне, к слову, повезло: я один в комнате. А ты?
— Тоже. Интересно, почему так странно распределили?.. Нет, погоди. Тебя же не было на ужине.
Он смотрит на Нила подозрительно.
Он как-то слишком много всего о замке знает.
— Ты чего? — снова фыркает. — Когда меня в комнату провожали, предложили выбрать. Конечно я захотел спать один! Кто бы согласился на соседство, а? То-то же, — жестикулирует он на медленный кивок Жана.
И вот вроде складно он так стелет, да только… Что-то не даёт ему покоя. Словно он что-то упускает: важное, но не настолько, чтобы слишком уж об этом задумываться.
И он решает игнорировать это и продолжать наслаждаться поздним перекусом.
Поев, они расходятся. Нил, кажется, хочет ещё немного погулять по замку, но Жан лишь качает головой: спать ему уже хочется до умопомрачения. Это Нил из них двоих выспался, а вот он…
— Ну… — говорит он, стоит им подойти к его комнате — Нил вызвался проводить. — Увидимся завтра?
— Может быть, — он снова раскачивается на месте.
— Почему?
— Я же говорил, что склонен к мигреням, да? — Жан кивает. — От шума людей мне порой становится плохо. Я сюда не с кучей народа общаться приехал, — и он странновато хмыкает — звонко так, словно не может удержаться. — А лишь с Графом этим. Но с тобой вот интересно. Если снова захочешь поплутать по замку ночью — позови меня. Я этажом выше разместился, вторая дверь справа. Рядом с библиотекой. Она там, кстати, что надо! Может, днём меня там и застанешь.
Жан на этот монолог лишь моргает, кивает заторможенно и заходит в свою комнату.
На прикроватном столике и впрямь лежит красивая маска — тоже серебряная, узорчатая. Жан решает примерить её завтра, с утра.
Читает, разве что, записку, что лежит рядом.
Почерк размашистый, красивый.
«Буду признателен, если Вы, милый Спутник, наденете данную маску. Уверен, она Вам пойдёт — я сделал её специально для Вас.
Желательно, чтобы Вы носили её весь день.
Прошу, попотворствуйте моему маленькому капризу!
Ваш,
Натаниэль А. Веснински»
Жан пару раз читает записку и, пожав плечами, кидает её к маске.
Потом, всё — потом. А сейчас — спать.