Chapter Text
Самолет тряхнуло, взвизгнули шасси.
Томаса ткнуло лбом в спинку впереди стоящего кресла, и жидкую, липковатую дрему сняло как рукой. Томас протер лоб, глянул в иллюминатор, за которым тянулась посадочная полоса и как-то ехидно сияло субсахарское солнце.
Циферблат на запястье оповестил о вторых сутках без адекватного сна. Томас откинулся в кресле и длинно выдохнул.
— Ваше Преосвященство? — позвали рядом. В левом виске начинало противно свербеть. Рядом повторили, сбивчивей и взволнованней: — Ваше… кхм, Преосвященство? Синьоре? — кто-то опасливо тронул его за плечо. — Отец Лоренс?
Томас дернулся. Распахнул глаза, обернулся на голос так резко, что боль в виске стрельнула в шею. Привыкнуть к тому, что «Преосвященством» теперь был он сам все никак не удавалось.
— Да-да, — Томас виновато улыбнулся. На встревоженном лице бортпроводника проступило такое явное облегчение, будто он боялся Томаса не добудиться. Стало даже досадно: Томас все же думал, что ещё не настолько стар. — Прошу прощения. Вы говорили?
— Мы приземлились, Ваше Преосвященство, — сообщил бортпроводник, и Томас решил не сообщать, что он вообще-то заметил. — Вас уже ожидает водитель, — на одном дыхании затараторил бортпроводник. — В зале ожидания. Сразу после таможни. Также ваш багаж вы сможете забрать…
О том, что ожидать его будут в зале ожидания, Томас как минимум подозревал, но и эту ремарку оставил при себе. Отсутствие сна, должно быть, действительно отразилось на нем плачевно, раз вид его побуждал к столь исчерпывающим деталям.
— Спасибо, — сказал он резче, чем планировал. Пожурил себя за пустую грубость и повторил уже мягче: — Спасибо. Вы очень любезны.
Вместо того, чтобы отправиться по своим делам, бортпроводник продолжил выжидающе смотреть.
— Благослови вас Господь, — добавил Томас, силясь не вздохнуть. Бортпроводник просиял, кивнул и скрылся из виду, оставив Томаса наедине с назойливым солнцем, головной болью и странной, шершавой тревогой.
Такие миссии стали рутиной ещё со службы в нунциатуре.
Аэропорты, череда лиц и рукопожатий, совещания, визиты в школы, центры, убежища. Трансферы, редкие интервью, тяжелый от влаги воздух, едва лезущий в легкие — даже вездесущая головная боль. Когда-то все это приводило Томаса в экстаз: сколько всего можно было изменить в мире к лучшему, сколько добра привнести. Позже, когда перспектива просидеть несколько суток в разного рода неудобных креслах, терпя жару, ноющие суставы и чужие амбиции постепенно растеряла свой блеск, Томас решил, что каждому полагался свой крест.
Теперь, когда у подножия трапа его встречала делегация из десятка журналистов, нескольких архиепископов, из которых Томас узнал лишь двух, личного телохранителя и правительственного координатора, Томас впервые задумался, не слишком ли тяжел тот крест для его уже не столь крепких плеч. Не слишком ли давит на шею его цепь.
Сомнение колыхнулось за ребрами, противно и холодно.
В зале ожидания действительно ожидал водитель: высокий, статный мужчина, чуть моложе Томаса, с густыми, собранными в тугой хвост волосами и четко выведенным «Кард. Томас Лоренс» на ламинированной табличке.
— Эрнесто, Ваше Преосвященство. Добро пожаловать в нашу дыру, — у него было приятное, в меру сильное, рукопожатие. Отчего-то Томасу сложно было разжать пальцы, отпуская чужую ладонь: видимо, брала свое усталость. — Я смотрю, на вас уже началась охота, а? — легко забирая у Томаса чемодан, водитель кивнул ему за плечо, наверняка на нарастающую там толпу журналистов. — Самое время вас украсть.
К вящему удивлению Томаса, водитель хитро, компанейски подмигнул.
Оказаться украденным прямо сразу не вышло: пришлось дождаться охранника и согласовать расписание визита с координатором, вежливо отказать журналистам и тепло попрощаться с архиепископами. Только потом Томас благодарно потянулся к ручке дверцы пожилого, но все еще гордо блестящего Ауди. На его пальцы тепло легли чужие:
— Разрешите мне? — негромко и очень близко сказал водитель, распахивая перед ним дверцу. Взглянув Томасу в глаза он улыбнулся, быстро, но удивительно тягуче.
В салоне вовсю трудился кондиционер, вальяжно поскрипывала чуть потертая кожа сидений, а чужая улыбка так и колола то щеки, то шею — горячо и назойливо. Томас заставлял себя смотреть в окно: на ярко-рыжую землю, мелькавшие тут и там низкие деревья, устало-грязный бетон и серовато-голубое, такое же усталое небо. Он пытался, как мог, слушать телохранителя: тот говорил с густым, округлым акцентом, а португальский Томас и без того понимал посредственно. Приходилось улыбаться и время от времени кивать в тон услужливо предоставленным паузам.
— Если позволите, Ваше Преосвященство, — вклинился в разговор водитель. Томас, почти задремавший, вскинул голову:
— Томас, пожалуйста, — попросил он.
В зеркале заднего вида отразились лукаво разбежавшиеся от глаз морщинки.
— Томас, — повторил водитель так основательно и неспешно, будто пробовал имя на вкус. Внезапно захотелось расслабить воротник. — Если б не платье ваше, я б в вас кардинала и не признал. Стоял, ждал старика, а тут вы. Сколько вам, сорок восемь? Девять? Так разве можно?
Телохранитель выпучил глаза и выпрямился, явно собираясь задать водителю трепки, но Томас вскинул ладонь в примирительном жесте. Водитель победно ухмыльнулся.
— Пятьдесят два, — поправил Томас. Эту цифру за последний месяц он повторял так часто, что звуки почти растеряли смысл, однако в этот раз почему-то было не столь неловко. Точнее — неловко, но как-то иначе. Томас улыбнулся, смущенно, но искренне, впервые за долгие недели. — Далеко не самый юный возраст для профессии. Но, вы правы, для меня эта должность в новинку. Возможно, со временем я стану более убедителен.
По крайней мере, сам Томас очень, очень на это надеялся.
— Встретил бы вас на улице, подумал бы — актёр. Из теленовеллы, или даже Голливуда, — сообщил, довольно хмыкнув, водитель.
Лесть была очевидной и предельно далекой от изящества, свойственного порой духовенству. Может, от этой простоты, а может, от утомления на щеки плеснуло совершенно ребяческим жаром. Томас выдавил из себя искусственный, растерянный смешок. Телохранитель бросил что-то резкое, прерывающее поток внезапной искренности: водитель извинился тем же легким и одновременно тягучим тоном, Томас ответил каким-то невнятным «Не стоит», и весь остаток пути они ехали в тишине.
Уже у отеля — длинного двухэтажного здания, на крыше которого развевалось три флага, настолько порыжевших от пыли, что разобрать их не представлялось возможности — телохранитель бойко вытащил Томасов чемодан, а водитель протянул для рукопожатия ладонь.
— Отдохните как следует вечером, — сказал он, крепко сжав Томасу руку. Центр ладони кольнуло, от неожиданности Томас едва не ойкнул. На короткое, жаркое мгновение водитель прильнул к нему ближе, выдохнул у самого уха, вальяжно растягивая слоги: — Да, Томас? — и был таков.
В ладони обнаружилась помятая визитка, простого белого картона. «Velura», — гласил пошловатый на вкус Томаса шрифт с завитками. Ниже, мелкими буквами, значился адрес.
За полторы секунды Томаса протянуло через несколько эмоций — одновременно или по очереди, он не разобрал: удивление, веселье, стыд, смущение и страх, и что-то ещё, от чего в груди влажно плеснуло и вспыхнули кончики ушей.
— Ваше Преосвященство? — окликнул телохранитель.
— Нонсенс, — под нос себе буркнул Томас и, осуждающе покачав головой, заторопился по ступеням вверх.
Сон не шел.
За день он успел побывать в двух церквях и одном приюте, провести конференцию и прослушать три отчета. Заготовленная на завтра речь — тщательно переписанная несколько раз — ждала на узком письменном столе, за которым Томас горбатился добрый час. Утром его ждал завтрак с епископом, визит в бидонвиль, потом… Потом Томас не помнил. Мысли метались между расписанием, отрывками речи, жесткостью простыней, липкой жарой, не в такт скрипящим на потолке вентилятором и отрывками комплетория, то и дело ложащимися на какой-то задорный мотив, что крутили сегодня по радио. Ладонь до сих пор жгло фантомным картоном. Визитка, сложенная вдвое, лежала в глубине портфеля: Томас решил выкинуть ее где-нибудь вне отеля, во избежание разного рода казусов.
Ворочаясь с боку на бок, он почти наяву слышал теперь, как из портфельного кармана прямо через кожаные бока в комнату просачивалось, словно газ из неплотно прикрытого крана, удушливое сомнение.
Сомнение само по себе было не ново. Не только в этом — чем бы туманное «это» не представлялось Томасу, помимо воспоминаний о крепких пальцах и лучистых глазах. Он вообще сомневался теперь все чаще — и если порой в подобных раздумьях получалось найти утешение, почти радость, то в такие ночи Томас не мог отделаться от мысли, что все это было неудачной шуткой.
Что ею же был и он сам — ни на что в жизни не решившийся, кроме сожалений. Даже целомудрие давно стало привычкой, и пусть плоть беспокоила его все реже, но разве… Разве была праведность в привычке? В отсутствии выбора? Когда вообще Томас последний раз выбирал?
Красное цукетто на своей голове не выбирал точно.
Все в порядке, настойчиво подумал он, в мыслях используя тон, которым убеждал студентов пятнадцать лет назад. Это просто усталость. Ты устал. Так бывает, когда ты немолод и впечатлителен.
Так ведь?
«Да, Томас?» — очень отчетливо спросил в голове тягучий голос, и Томас сел в постели так резко, что свело поясницу.
Щелкнул выключателем — свет ожидаемо резанул глаза, Томас едва сдержался, чтобы не выругаться, почти вслепую нащупав на прикроватной тумбочке телефонную трубку.
На втором гудке Томас успел передумать, на третьем на том конце сварливо проговорили:
— Слушаю?
— Альдо, — облегченно выдохнул Томас. На секунд мир снова стал близким и понятным, перестал да И только потом вспомнил, который час. — Я не должен был тебя беспокоить, друг мой. Прости меня, пожалуйста, я…
В трубке вздохнули. Зашуршали простыни, Альдо скрипуче выдохнул, а потом — сонно и ворчливо — выдохнул кто-то ещё, смутно знакомый.
Зашуршало снова, резко и коротко, словно кого-то пнули под одеялом.
— Глупости, — заявил Альдо тоном, не подразумевающим возражений. — Что стряслось? Надеюсь, ты не подхватил малярию в первый же день.
С полсекунды Томас не мог отделаться от мысли что это, пожалуй, было бы предпочтительней.
— Я… — начал он, не зная, как продолжить. — Альдо, я, кажется…
Альдо снова вздохнул: Томас почти видел, как он потер переносицу.
— Ты с женщиной?
— Что? Конечно нет!
— С мужчиной?
— Альдо! — возмутился Томас.
— Чем скорее ты обрисуешь источник своей тревоги, мой дорогой, тем скорее нам всем станет легче, — сухо заметил Альдо, но тут же издал короткий виноватый стон и смягчился: — Прости меня, Томас. День был хуже некуда, и я веду себя ужасно. Я выслушаю все, что ты готов рассказать.
— Съезд в Венеции не увенчался успехом? — усмехнулся Томас без особого веселья.
Несколько секунд Альдо молчал — как Томасу показалось, задумчиво.
— Можно и так сказать, — уклончиво ответил он. — Но этим я буду удручать тебя по возвращении. Желательно, при наличии хорошего бароло под рукой, — Томас снова хмыкнул. В ресторане отеля подавали жирное, пересоленное рагу, и даже далекая перспектива хорошего ужина не могла не радовать. — Так что стряслось?
— Мне… — Томас помедлил. Повертел в пальцах закрученный спиралью телефонный провод, чувствуя как мягко, упруго сопротивляется движениям пластик. — Кажется, меня пригласили в какой-то… клуб? Бар? Признаюсь, я не уверен до конца.
Альдо фыркнул.
— Едва ли в первый раз, друг мой.
Перед тем, как ответить, Томас набрал полную грудь воздуха и на мгновение задержал дыхание, пытаясь вслушаться внутрь себя, в самую глубь.
— Кажется, мне хочется пойти, — признался он. Впервые вслух — даже самому себе.
В трубке присвистнули.
— Томас, Томас! Кто же наша счастливица?
— Разве это важно? — удивился Томас.
— Разве это не важно? — было слышно, что Альдо сдерживается, чтобы не засмеяться, но слова не звучали ни обидно, ни насмешливо. — Тебе хоть приятен этот… человек? Или ты нашел-таки какой-то легкий путь в мученики?
— Ты знаешь, что такие чувства я воспринимаю иначе, — Томас свесил ноги с кровати, уперся локтями в колени и потер лоб. Он не лгал и не приукрашивал: влечение — как правило, и сейчас тоже — для него всегда было понятием зыбким. Реальным, определенно, но — редким и ускользающим, и словно немного разбавленным.
— Так что изменилось? — Альдо говорил осторожно, не без нежности, и Томас был признателен настолько, что затеснило в груди.
— Я не знаю, — ответил он. Попытался добавить что-то ещё, но мысли не желали лезть в слова, говорить вдруг стало трудней: — Я… не знаю, Альдо. Я не…
— Томас, — сказал Альдо так, как обращаются к потерявшимся в толпе детям. — Ты позвонил мне через полмира в середине ночи, из этого я делаю вольный вывод, что мое мнение тебе интересно. Оно таково: если кто-то в нашем грешном мире и заслуживает небольшой поблажки, так это ты. Пара бокалов и вечер за приятным разговором не перечеркнут дело твоей жизни. Не прогрызай, сделай милость, дыру в себе лишь за то, что, как и всем нам, тебе не повезло быть просто человеком. Удивительно хорошим, хочу отметить, человеком, Томас.
— Ты очень добр, Альдо, — голос дрогнул; Томас понял вдруг, как остро, отчаянно скучал.
— Это потому, что ты хорошо на меня влияешь. И потому, что мне нужен хотя бы один компетентный коллега, — на заднем плане глухо, но убежденно пробурчали что-то, подозрительно похожее на «Мa va!». Альдо раздраженно выдохнул и после короткой, выразительной возни продолжил: — Прошу прощения. Сквозняк гуляет. Томас, послушай, ты сам посоветовал мне однажды быть к себе снисходительней. Твои слова, ваше преосвященство. Я могу лишь вернуть тебе твой же совет.
На какое-то время повисло молчание — густое, но не тягостное, будто каждый думал о своём.
— Спасибо, — ответил, наконец, Томас. Горло жгуче сдавило, в глазах защипало.
— Не благодари. И не подхвати, я прошу тебя, малярию! У нас коллегия во вторник.
Томас торжественно пообещал постараться.
Повесив трубку, он ещё какое-то время так и сидел, чувствуя, как от ступней по ногам карабкается ночная прохлада. Он знал, конечно, что многие его коллеги подходили к клятве целомудрия куда более — вольно. Он знал про Альдо, про то, что у него был Особенный Друг. Про то, что таких друзей за тридцать лет их с Томасом знакомства было несколько. Про то, что о каждом разрыве Альдо переживал так сильно, что Томас, каждый без исключения раз, боялся его потерять.
Никогда, ни разу за тридцать лет, Томас не упрекал его даже в мыслях.
Может быть, и вправду он мог бы — попробовать. Выбрать что-то, хоть раз.
Оперевшись о кровать, Томас поднялся, тщательно расправил невидимые складки на пижамных брюках и подошел к портфелю. Достал из него сложенную визитку и ещё в Риме купленную прозапас карту.