Work Text:
Эмгыр хорошо знал о ходящих среди его придворных слухах, что императору Нильфгаарда, да продлит его дни Великое Солнце, нравится насилие. Кровь. Крики. Мольбы. Что он считает забавным ломать людей, заставляя их подчиняться. Что его бывшие фаворитки — кроме разве что умницы Стеллы — выразительно молчат, вздыхают и закатывают глаза, впрочем, не наглея настолько, чтобы распускать откровенно лживые сплетни, когда их спрашивают, каковы вкусы императора в постели. Некоторые даже вспоминают про свои синяки… вот уж новость, синяк на нежной белой коже внутренней стороны бедра после рук, привыкших орудовать двуручным мечом! Ездили бы чаще верхом хотя бы на прогулку и охоту — и не заметили бы даже такую мелочь. И вообще, могли бы тогда уж упоминать еще и его не раз расцарапанную в кровь спину…
Словом, о слухах он знал. Иногда даже подпитывал, когда ему особенно настойчиво пытались подложить очередную дочь, сестру или племянницу — помогало, впрочем, редко. Зато по приезду в столицу ведьмака в свите новой кронпринцессы Нильфгаарда Эмгыр велел Мерериду нанять людей и сделать ставки в городских тавернах, где вовсю бились об заклад, через сколько император сумеет укротить взятого в постель огрызающегося северного варвара, чтобы тот ползал перед троном на коленях. Выигрыш обещал быть баснословным, а в Белом Волке он был совершенно уверен. Тот настолько же получал удовольствие от их препирательств и свар по любому поводу от воспитания Цириллы до поднятия налогов и выращивания хлеба в горных районах, насколько они пугали всех остальных, нечаянно заставших выведенного из себя императора и дерзящего ему, отказывающегося склонять голову ведьмака. А то, во что переходили эти споры, стоило им остаться наедине, уже никого не касалось. Заткнуть дерзкий рот поцелуем было приятно. Запустить пальцы в распущенные седые пряди, чтобы затем сжать их в кулаке и дернуть — сладко. Почувствовать, как его самого стискивают в крепком захвате, переходящем в объятия — тоже. Геральт сверкал глазами, прижимая его то к столу, то к ковру, рычал, костерил имперские методы, порой даже взывал к совести, вполне искренне злился… и всегда успевал подставить руку так, чтобы после особо сильного толчка Эмгыр не приложился затылком о каменную стену или пол. Синяки после таких медвежьих нежностей все равно оставались у них обоих, но это было, пожалуй, даже приятно: прижать пальцами среди занятого дня, посреди очередного бесполезного заседания Сената темную отметину на внутренней стороне запястья, скрытую рукавом, и вспомнить, как Геральт лениво целовал и прикусывал ему по очереди пальцы и запястье, обводя языком вздувшиеся вены, а золотистые глаза мерцали в полутьме с насмешливой теплотой.
Они оба плохо умели проявлять свою привязанность. Могли убить ради дорогого человека. Могли мстить за него годами, не считаясь ни с чем. Могли перевернуть половину континента, развязать и остановить войну, встать против Дикой Охоты… Но даже дочери Эмгыр так и не смог сказать, сколько для него значило ее присутствие рядом. Не для императора, которому будет кому передать страну, для него самого. Горло пережимало каждый раз, когда он пытался подобрать слова, не то старой виной, не то глухим страхом снова лишиться тех, кого он признает своей семьей. Он приказывал достать для нее лучших лошадей, пригонял портных, приносил книги и украшения, делился своими знаниями, зная, что они ей понадобятся, станут жизненно необходимы, когда она примет трон… Иногда даже смешил своими шутками. И все так же не находил своих собственных слов, которые следовало бы сказать. Императоры не умоляют о прощении. Даже когда и впрямь виноваты.
С Геральтом было и того хуже. Он был не просто стар по человеческим меркам — он был умен, опытен и жаден до изучения человеческой натуры, а значит имел еще меньше причин верить словам, чем им обычно верил сам Эмгыр. А еще он ни в чем не нуждался. Эмгыр знал, что может подарить ведьмаку одного коня, но от целой конюшни тот со смехом откажется. Денег не возьмет вовсе, оскорбленно сверкнув глазами. И даже десятилетний контракт на поставку вина в дворцовые подвалы с Корво Бьянко он согласился принять только после долгих уговоров Цириллы. Ведьмак… просто был рядом. Уезжал порой то проветриться на тракт, то на свою винодельню во владениях кузины Анариетты, добирался порой до Новиграда и Скеллиге, но всегда возвращался обратно в Империю. Во дворец. И в императорскую постель. Грязный, запыленный, иногда с новыми шрамами, ничего толком не объясняющий. Не стесняющийся высказывать свое мнение по совершенно его не касающимся вопросам. Неуступчивый, неуживчивый, резкий на язык. Прячущий заботу и беспокойство за ворчанием и внешним недовольством. Такой, что Эмгыр раньше сам бы вскрыл себе вены в горячей воде, чем позволил сломать то, что между ними в итоге выросло вопреки всему.
Возможно, он просто никогда на самом деле не любил насилия. Считал его эффективным в некоторых случаях. Простым. Надежным. Необходимым. Но даже глядя на Узурпатора в руках палачей много лет назад, он не почувствовал какого-то особого удовлетворения. Просто еще один отданный долг. Который все равно не вернул ему мать, отца и счастливую беззаботность юности… И не прогнал до конца кошмары. Впрочем, после того, как он сел на трон, родные стали сниться ему и по другому, не только окровавленными и в подземельях. Молодые, смеющиеся. Мать наклонялась поцеловать его в лоб, от нее пахло жасмином, отец, посмеиваясь, подталкивал в его стороны бумаги, угрожая свалить на наследного принцу это скукоту, как только ему минет шестнадцать, тетушки в новых платьях для бала, младший брат матери в фехтовальном зале… Сначала от таких снов было хорошо, потом все равно — даже не просыпаясь, он помнил, что это не по настоящему. Что их нет. А последний раз Эмгыру и вовсе стало тошно в окружении родных лиц, как будто чего-то не хватало. А потом кто-то — он даже не мог понять кто — ворвался со смехом, рассказывая, что Север окончательно выжил из ума, уничтожая своих охотников на чудовищ. Теперь не придется вести войну — приграничные земли одни за другими сами падут в руки тех, у кого будут войска, чтобы защитить их от бесчисленных тварей…
— Охотников? Ведьмаков? — голос во сне не слушался, ломаясь, как у мальчишки-подростка, которым он себя видел.
— Ведь… А, Vatghern… Да, их, — рассеянно подтвердил отец. — Это даже хорошо. Мутанты неуправляемы и непредсказуемы. Пожалуй, сделаем так. Я слышал, что князь Цинтры недавно женился, он молод и вроде как не евнух, хоть одну дочь да заделает. Предложим ему брачный контракт…
Дальше он не слышал. В глазах потемнело, во рту стало солоно и горько, как от желчи пополам с кровью, а потом он ударился коленями об пол, чувствуя, как его загривок и спину снова разрывают пробивающиеся сквозь кожу иголки, только на этот раз никого не будет рядом, чтобы прикрыть ему спину во время драки за его Предназначение…
— Эмгыр! Эмгыр! — звала его мать, упав рядом на колени и силясь оторвать его руки от лица.
— Эмгыр! — это отец. — Что с тобой?! Стража! Кто-нибудь!
..- Эмгыр! Эмгыр, да чтоб тебя! — его тряхнуло сильнее, до клацающих зубов, а потом прижало к чему-то горячему, пахнущему травами, щеку кольнуло острым и прохладным. — Просыпайся! Иначе сюда прибежит твоя гвардия, а потом явится разбуженная суетой Цири и мало нам не покажется!
Геральт, живой и невредимый, нахмурившийся так, что даже ночью было видно ставшие темнее полосы шрамов на лице, прижимал его к своему плечу, гладя по волосам и спине. Сердце колотилось где-то ближе к горлу, чем к своему обычному месту в груди, во рту так и стоял привкус крови, ладони были влажными и холодными от пота. Эмгыр вздрогнул от отвращения к себе и усилием воли подавил первый порыв вывернуться и зарычать, не позволяя видеть себя настолько жалким. Геральта такими мелочами было не пронять, он видел его раненным заколдованным ежом, в конце-то концов… И наслушавшимся Вильгефорца глупцом, загоняющим собственную дочь по всему континенту словно оленуху. Тут даже не скажешь точно, что унизительней.
— Я тебя разбудил?
Геральт выдохнул, услышав его голос, вроде бы с облегчением, и крепче прижал к себе — ведьмачий медальон впился на этот раз в плечо, но Эмгыр не стал его поправлять, боль и неудобство отгоняли последние остатки сна лучше любых чар. После кошмаров было так же, и прежде он не раз разбивал с маху костяшки пальцев о стену, только бы изгнать из головы привидевшиеся картины прошлого.
— Ты орал мое имя так, как будто тебя резали на куски. Титьки Мелитэле, если бы ты не сжег останки того мага, который тебя проклял, я бы уже уговорил Йен поднять его труп и убил еще раз!
— Это не он, — голос сорвался и Эмгыр прокашлялся, старательно не поднимая глаза. — И не Узурпатор. Все… все были живы во сне. Все, кроме тебя.
— И ты так…
— И мне не понравилось.
Он все-таки взглянул мельком на ведьмака и увидел как на мгновение у того приоткрылся рот и поползли вверх брови. Впрочем, через мгновение на Геральте уже снова была его любимая маска недалекого рубаки, сыпящего шутками простыми и незамысловатыми, как лезвие краснолюдского топора.
— Что ж, я всегда знал, что незаменим! Особенно для правителей. И чудовище порубить, и всех собак спустить в случае чумы и неурожая…
Эмгыр слабо хмыкнул:
— Обойдемся без собак, у кого еще найдется наглости, чтобы спорить со мной по любому поводу?
— Ты просто боишься того, что сделает с тобой Цири, если ты попытаешься натравить на меня свою псарню. Ей нравятся собаки.
— Зря. Прирученные волки превосходят их во всех отношениях.
— Волка следует кормить, чтобы он не сбежал обратно в лес, — ведьмак неожиданно толкнул его на постель и навис сверху. — Но если ты меня хорошо попросишь, я возьму тебя с собой. От твоих сенаторов кто угодно взвоет! И будет мучаться кошмарами.
— Думаешь, это их вина?
— Думаю, что тебе стоит на время отвлечься от беспрерывных забот.
Геральт опустился на него, горячий, жилистый, тяжелый, невзирая на свою сухощавость. Живой. Восхитительно, абсолютно однозначно живой. Куснувший за шею, прихвативший за ухо, втиснувший колено ему между ног… Эмгыр позволил себе несколько мгновений покорности и неподвижности, чтобы затем взметнуть вверх руки, обхватывая ведьмака за шею и перекатывая их по кровати. Шутливая возня двух мальчишек-щенков в простынях, но право, кому какое дело, если от этой возни быстрее бежит по жилам кровь, приливая к паху, отзываясь ноющей тяжестью в яйцах и порождая блаженный шум в голове, за которым не вспомнить уже содержание дурных снов? Кому какое дело, что дерись они всерьез, и Эмгыру никогда бы не удалось скрутить ведьмака, зажав ему запястья над головой, притираясь членом к члену, чувствуя, как мажет влажной головкой по животу? Что эти низкие горловые стоны на двоих, когда в ход пошли руки, пристали никак не псам и молчаливым волкам, а разве что одуревшим от весеннего солнца кошакам?
Выплеснувшееся на них смешанное семя Эмгыр растер по бедру, вытер руку о простыни и скатился вбок, приваливаясь плечом к плечу. Дыхание сбилось, перед глазами мелькали разноцветные круги, в голове было блаженно пусто. Слов, чтобы поблагодарить за это, он снова не нашел. Только сжал мимолетно пальцы ведьмака, перед тем как провалиться в сон.
Утром ведьмака в спальне не было, и Эмгыр тяжело вздохнул, подозревая, что тот в очередной раз устал от придворной жизни и сбежал на тракт, развеяться и проветриться. Тем больше было его удивление, когда ближе к полуночи, после утомительного дня, Геральт скользнул в окно, игнорируя двери и сжимая в руке миску с виноградом. Сбросил перевязь с мечами прямо у окна, рядом с ней оставил сапоги и шагнул в сторону кровати, на ходу расшнуровывая одной рукой кожаную куртку. На постель он опустился уже в одной рубахе, извернувшись и поставив свою миску со стороны Эмгыра. И за каждой ягодой тянулся через его колени, словно нечаянно толкая плечом толстый фолиант, который нужно было освежить в памяти до следующего заседания Сената. Геральт не одобрял чтения книг в постели, когда они ложились вдвоем. А виноград, похоже, был маленькой местью, ведь еду рядом с простынями не одобрял уже сам Эмгыр…
Он украдкой вздохнул, прикрываясь очередной страницей. Цирилла, если узнает, будет смеяться над ними обоими без всякой жалости — не глупо ли, что они не способны договориться о том, как провести вечер так, чтобы это не вылилось в скандал? И проще промолчать?
По колену хлестнуло белой прядью, отрывая его от мыслей о дочери. Ведьмак же вместо того, чтобы хотя бы изобразить раскаяние, расплылся в широченной ухмылке и сделал вид, что пошатнулся, утратив свою почти животную грацию. Толкнул обложку несчастного фолианта еще раз и проехался ладонью по бедру, остановившись точнехонько на едва прикрытом простыней пахе. Член заинтересованно вздрогнул, набухая, вырывая короткий, почти неслышный вздох — ведьмак, зараза такая, ухмыльнулся шире, сощурился довольно… и убрал руку. Дотянулся до своего винограда, ухватил на этот раз не одну ягоду, а небольшую кисть и губами собрал с нее все ягоды. Повернулся к Эмгыру, напоминая степного зерриканского тушкана с его защечными мешками, блеснул плутовато глазами… Нелепый. Не страшный. Совсем не герой многочисленных баллад и песен. Сердце кольнуло, сбиваясь с ритма, словно сжала его чья-то рука, заставляя пропустить удар, а потом застучало сново. А Эмгыр понял, что успел опустить книгу и смотрит на своего ведьмака с глупейшей улыбкой. Возможно… Возможно, им обоим и не нужны слова. Ведь все понятно и без них.