Chapter Text
Ледяные порывы ветра почти сбивали с ног. Цепкий холодный воздух заползал в ворот пальто и широкие рукава и, пробираясь сквозь слои одежды, проедал до самых костей.
Люди почти не разговаривали друг с другом. Стояли в полумраке, понурив головы и готовые к своей судьбе, как скот на убой. Очередь состояла в основном из пожилых немцев. Выездные визы ввели этой осенью, но только для пенсионеров, так что в ГДР часто шутили, что это единственное место на свете, где люди с нетерпением ждут пенсии. Все, как один, вжимали головы в плечи и почти не шевелились, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Закоченевшие пальцы вцепились в скудные пожитки, из ртов вырывались клубы пара, цепочка призраков, ведомая слабой надеждой одним глазком посмотреть на живых.
А над ними, растворяясь в ночи, вздымалась стена КПП Хельмштедт-Мариенборн.
Оцелот переступил с ноги на ногу, надеясь разогнать заледеневшую кровь. Он поглубже сунул руки в карманы и, обнаружив там непонятно откуда взявшуюся булавку для галстука, принялся вертеть ее в онемевших пальцах, то и дело цепляя ногтем пружинистую иглу.
Оцелот не нервничал, хотя поводы имелись. Несмотря на то, что он был офицером ГРУ, выезжать ему приходилось по поддельным документам. Советские Философы явно восприняли бы его отъезд без энтузиазма. Не привлечь их внимания было сложно, но один человек, бывший у Оцелота в долгу, сделал ему паспорт. Второй упирался, но все-таки согласился организовать несколько рекомендательных писем.
Люди становятся более сговорчивыми, когда ты много о них знаешь, а уж тем более, когда они тебе должны.
Оцелот ни с кем не прощался и не собирал вещей — все ценное все равно помещалось в карман пиджака, и чем меньше людей знало, кто он, куда едет, и что везет с собой, тем лучше.
Он был уверен, что его выпустят, но бесконечное ожидание на холоде все равно изматывало. У самого забора стоял фонарь с ореолом измороси вокруг желтой лампы, освещая пару метров буферной зоны и немноголюдную шеренгу по ту сторону стены. Несмотря на то, что попасть в эту сторону было куда проще, чем в ту, желающих было мало. Путешествие на восток не сулило ничего хорошего — только бедность, тревогу, и неизбывный взгляд на затылке, отслеживающий каждое движение. На память вместо заветных фотокарточек с отдыха путешественник получал разве что безмерную благодарность мирозданию, что ему довелось родиться по ту сторону стены, а не по эту. Оцелот ухмыльнулся себе в ворот пальто — туристов из западного блока еще и бесстыдно обдирали, потому что останавливаться им разрешалось только в определенных отелях, которые по удивительному совпадению стоили в несколько раз дороже всех остальных. От каждого по способностям, так сказать.
Прикосновение к плечу, такое легкое, что сначала Оцелот решил, ему показалось, резко выдернуло его из мыслей обратно в стылую осеннюю ночь. Чьи-то пальцы снова несмело поскребли ткань пальто, словно старое домашнее животное умоляюще царапает когтями входную дверь.
Он обернулся. За ним стояла старуха, замотанная в слои одежды. Из-под шерстяного платка, как масляные, блестели глаза.
— Милый, — проскрипела она по-немецки. — Сынок, у меня виза просрочена, буквально на один день. По ту сторону меня ждет сын, он будет ждать меня завтра с утра на вокзале…
Тут она ткнула в Оцелота увесистым свертком, крепко перетянутым бечевкой, и продолжила причитать. Что-то про сына, которого не видела десять лет, визу и артрит, а под конец сбилась на жалкий скулеж.
— Я не говорю по-немецки, — холодно ответил Оцелот и отвернулся.
Она продолжила ныть за его спиной, превращая и без того утомительное ожидание в настоящую пытку. Оцелот прикрыл глаза и представил себе ту сторону стены — манящий параллельный мир бесконечных возможностей, от которого его теперь отделяет один финальный рывок.
Страх тонкими побегами распускался где-то внутри, под слоями одежды, но Оцелот знал — стоит хоть на секунду рационализировать его и осмыслить, как он тут же пустит такие мощные корни, что от него уже будет не избавиться. Страх, поднимаясь из груди, охватывает тело, оставляя на лице несмываемый отпечаток вины, словно шрам.
Оцелот знал это лучше остальных, потому что сам выискивал его в людях. Этот шрам, крохотную, уже затянувшуюся рану, было так просто расковырять, чтобы потом, забравшись внутрь, добраться до неприглядной правды.
Но мне нечего боятся, повторил он про себя. Я не совершил никакого преступления.
Пока.
Когда пришла его очередь, он без лишних сомнений шагнул в будущее. Внутренняя граница прошла гладко — изможденный человек за столом (сержант, склонен к пьянству, на пальце — бледный след от снятого кольца, быстро отметил про себя Оцелот по привычке) недоверчиво взглянул на кипу документов и рекомендательных писем, и удивленно поднял брови, увидев подписи.
В буферной зоне было темно и пусто. Собаки заходились пронзительным лаем, мокрую ночь пронизывали фары военных машины. Оцелот, не торопясь, пересек эту границу между мирами и шагнул в сияющий теплым светом дверной проем.
Там за столом сидела такая же усталая женщина средних лет. Она подслеповато уставилась в паспорт, потом в сопроводительные бумаги, начала задавать вопросы.
Оцелот был готов к этому. Да, отвечал он, учился в Ленинградском хореографическом училище. Да, еду в Париж. По работе. На гастроли Кировского театра. Вот письмо руководителя. Почему один? Мой коллега был снят за нарушение режима нахождения за границей. Боялись “невозвращенства”. Кто-то должен занять его место.
Женщина скептически оглядела Оцелота с головы до ног. На секунду у него появилась безумная идея, что сейчас она попросит его исполнить какое-нибудь па, но женщина только покачала головой и сказала идти за ней.
Оцелот шагал за ней по лабиринту коридоров, воображая себе, как из рыхлой земли поднимаются тонкие и цепкие зеленые побеги, а он давит их каблуком сапога.
— Ждите здесь, — сказала женщина и открыла перед ним дверь.
Он зашел. Кабинет выглядел неуютно — Оцелот часто бывал в таких. Крошечное окно под потолком, стол, два стула. На столе почему-то лежал номер какого-то журнала на английском языке. Казалось, он был оставлен здесь с целью убедить визитера: нет, это вовсе не комната для допросов. Вовсе не камера.
Первые полчаса Оцелот не садился. Он измерял комнату шагами, смотрел на часы, слушал тишину. Но прошло тридцать минут, потом час, потом полтора. Оцелот знал, что они делают это нарочно. Заставляют его томиться и нервничать. Он и сам любил этот прием. Правда, понимание этой механики никак не спасло его от едкого беспокойства. Оно ядом растеклось по всему телу, тяжелое, парализующее, вязкое. Оцелот отмахивался от назойливых тревожных мыслей, но они все роились в голове, неумолимо подтачивая ощущение безопасности.
Когда Оцелот уже принялся прикидывать, каковы его шансы пролезть в окно, дверь вдруг распахнулась, и в комнату зашел человек. Ему было хорошо за пятьдесят. Он носил кожаную куртку с меховым воротником без опознавательных знаков, которые могли бы выдать принадлежность. Оцелот не знал его лица — он бы точно запомнил шрам, пересекающий левый глаз от самой линии роста волос и до скулы. Человек поставил на стол кружку с чаем, сел и прокашлялся.
— Как вас зовут? — спросил он с британским акцентом.
Его спокойный и мягкий голос больше подошел бы университетскому преподавателю, чем вояке, и это только усилило беспокойство Оцелота.
— И вам добрый день, — ответил он. — Меня зовут Владимир Николаев, и я хочу знать, почему меня держат тут уже два часа. Мои документы в порядке. Я еду в командировку. Вот мой паспорт.
Человек со шрамом посмотрел на паспорт.
— Владимир Николаев? — усмехнулся он и небрежно бросил паспорт на стол. — Я не буду вас так называть. Мы оба знаем, что вас зовут не так.
— Не могу предложить вам ничего другого.
— Не люблю начинать отношения с лжи. Я не буду вам лгать. Меня зовут Дэвид, и я хочу задать вам несколько вопросов.
Дэвид вытянул руку. Оцелот посмотрел на широкую ладонь в кожаной перчатке с таким видом, будто ему протянули тарелку гнилого мяса.
Дэвид. Дэвид. Дэвид. Дэвид со шрамом на лице и тоном простодушного британского детектива из аудиоспектакля. В памяти это сочетание не вызывало никаких ассоциаций.
Дэвид расслабленно откинулся на спинку стула, точно изо всех сил пытался создать атмосферу дружелюбия и безопасности. Оцелот быстро окинул его взглядом, чтобы составить хоть какой-то портрет. Гладко выбритое лицо, педантично отглаженный воротничок рубашки, дорогой галстук, но лицо и осанка безошибочно выдают военное прошлое. Американские Философы обещали, что со въездом не возникнет никаких проблем. Таков был уговор. Никакого смысла бросать Оцелота в восточном блоке не было, особенно, учитывая груз, который он вез через границу. Так кто этот человек и зачем он здесь?
Тогда Дэвид прервал молчание. Оцелот считал, что готов к любому вопросу, но он ошибался.
— Скажите, — палец рассеянно погладил край чашки. — Что вы думаете по поводу дарвинизма?
Оцелот поднял брови. Что он от меня хочет, раздраженно подумал он.
— Какое отношение это имеет к моим документам?
— Никакого. Так что? Вы верите, что человек произошел от обезьяны?
— Знаете, — разозлился Оцелот. — Я не буду с вами разговаривать. Меня в чем-то обвиняют? Если да, то говорите уже по существу, а если нет, то мне нужен телефон.
— Кому вы будете звонить? — поинтересовался человек. — Людям, которых вы собираетесь обокрасть, я полагаю?
Неприятный холодок сразу зашевелился где-то в желудке. Палец снова безотчетно подцепил иголку галстучной булавки в кармане. Оцелот осекся и на секунду задержался с ответом, но эта секунда стала решающей.
— Так я и думал, — кивнул Дэвид. — Вернемся к нашему разговору. Считаете ли, что человек — родственник обезьяны?
Мысли тут же лихорадочно заметались в голове. Что он знает? Он пытается меня шантажировать?
— Замечательно, — сказал Дэвид, хотя Оцелот даже не пошевелился. — Я тоже. Как и большая часть цивилизованного мира. Но тут есть загвоздка. Принято считать, что ближайший наш родственник — это шимпанзе. Что не совсем так. Человек в равной степени близок к шимпанзе и бонобо. Но почему версия с шимпанзе настолько популярнее? Почему иметь в близких родственниках шимпанзе удобнее, чем бонобо? Очень просто. Шимпанзе агрессивный и соревновательный вид, пока бонобо склонны выстраивать горизонтальные связи и ценят сообщество. Более того, у них матриархат, — улыбнулся он. — Конечно, повестка, в которой для человека естественен язык силы, удобнее. Очень практично, правда? Мальчишки есть мальчишки, шимпанзе есть шимпанзе. Насилие заложено в нас природой, и является неотъемлемой частью нашей жизни, и по этому лекалу мы будем строить отношения с окружающим нас миром. Посмотрите, например, на Соединенные Штаты. Начиная с Эйзенхауэра США в целом и ЦРУ в частности ничем уже не отличаются от мафии. Если ты не под нами, ты против нас. Посмотрите на Кубу и Латинскую Америку.
— Это все очень интересно, — хриплым голосом ответил Оцелот. — Меня задержали, потому что никто на добровольных началах не хотел слушать вашу антропологическую антиамериканскую лекцию?
— Нет, — произнес Дэвид. — Вас задержали, потому что я знаю, что вы хотите сделать. Я знаю, что вы везете с востока на запад микрофильм с наследием Философов. И еще я знаю, что вы не собираетесь его им отдавать.
Оцелот едва поборол мимолетное желание прикрыть глаза. Ему нужно было выдохнуть и подумать. Перезагрузиться. Выбрать линию поведения. Но на все это не хватало времени, каждая секунда промедления делала его только более беспомощным.
Дело в том, что человек был прав. Оцелот не знал, когда именно ему в голову закралась эта столь привлекательная в своей простоте идея. Философы самонадеянно считали, что могли забросить человека буквально в преисподнюю, и тот спустя годы боли и унижений прибежит обратно по первому зову, ведь за удачно выполненный трюк ему дадут ломоть с хозяйского стола. Оцелота бесило это доверие, вера в безусловное безволие пешки. Он и не нуждался в их деньгах, хотя речь шла о бюджетах нескольких империй на ближайшую декаду, и готов был уничтожить микрофильм просто им назло. Чтобы посмотреть, как их будет корежить, когда они узнают об этом.
Оцелот достаточно хорошо знал Философов, чтобы понимать — его шансы затеряться где-то на земном шаре, раствориться в воздухе Западной Европы были не так уж и велики, но готов был рискнуть. Проскользнуть между ржавых жерновов неповоротливой машины спецслужб, залечь на дно, чтобы потом вынырнуть где-нибудь в Латинской Америке или Африке другим человеком.
Но на этом этапе Оцелот еще ничего не сделал, так что и обвинить его было невозможно.
Он тут же расслабился. Морок душной тревоги исчез. Оцелот поджал губы и показно прыснул.
— Ну и чушь. Вы что, обвиняете меня в мыслепреступлении? В том, что я собираюсь сделать?
— Нет, — с искренним дружелюбием ответил человек со шрамом. — Никто не знает, что вы собираетесь сделать. Может, вы выйдете отсюда и броситесь под машину. Или толкнете под машину меня, когда я буду вас провожать. Но за вами, майор, были замечены паттерны поведения, ставящие под вопрос вашу преданность Философам. Я и сам в вас это вижу. Я читал ваше досье. Вам скучно. Вы знаете, что занимаемая вами должность сильно ниже, чем вы заслуживаете. Вы талантливее, чем они думают. Мне бы на вашем месте тоже хотелось бы как-то насолить им, — старомодное слово “насолить” в этом контексте звучало особенно комично. — Но это самоубийство. Они вытащат вас из-под земли, и цена, которую вам придется заплатить за это маленькое приключение, будет очень высокой. Я видел, как доживают свой век люди, которые перешли Философам дорогу, — Дэвид болезненно поморщился. — Я не желаю вам этой судьбы.
— Вы так переживаете за мое благополучие, что решили вправить мне мозги, пока я не наделал непоправимых ошибок? — ответил Оцелот, недружелюбно дернув краем рта.
— Я хотел предложить вам решение вашей проблемы.
— Мне кажется, я не просил у вас совета.
— Я предлагаю вам отдать микрофильм мне.
Повисла тишина. Оцелот посмотрел в одну сторону, потом в другую, но не заметил ничего, похожего на камеру.
— Это шутка? — наконец, спросил он. — Вы меня разыгрываете?
— Нет. Отдайте мне микрофильм и приходите ко мне работать. Уверен, вместе мы найдем этим ресурсам более полезное применение, чем те шимпанзе, которым вы хотите его отдать. У меня есть команда людей, которые верят, что прошлое должно оставаться в прошлом, и, если потребуется, готовы дать этому прошлому необходимый толчок, если вы понимаете, о чем я. Я уверен, что вы прекрасно впишетесь в наши ряды. Если вам нужно время подумать, — спокойным голосом сказал Дэвид, как будто речь шла о выборе предмета из мебельного каталога, а не кустарной борьбе с глубинным правительством, — то вот моя карточка.
Он сунул руку за пазуху и вытащил черной блестящий прямоугольник.
— В любом случае, мы еще увидимся. В Лэнгли есть только один сносный кафетерий.
Оцелот хлопнул ладонями по столу и встал, чиркнув ножками стула по полу. Ему хотелось смеяться. Ну и дурак же я, думал он. Столько нервов ради того, чтобы старый црушник попытался продать мне свои бредни о подполье и светлом будущем.
— Знаете, — сказал он и выхватил карточку. — Это самое безумное предложение, которое я слышал в этом году. При том, что моим прямым начальником до начала сентября был полковник Волгин, земля ему пухом. Думаю, Философов очень заинтересует наш разговор. Я обязательно передам им детали, когда доберусь до Вашингтона.
Человек, казалось, ничуть не испугался и даже не удивился.
— Могу я узнать, почему нет? — только и сказал он, не сдвинувшись с места.
— Почему нет? — воскликнул Оцелот. — Почему да? Может, мне тогда стоит отдать микрофильм женщине, которая прицепилась ко мне в очереди? Или на чай портье в отеле? — он резко развернулся на каблуках и направился к выходу. — С чего я должен доверять вам или верить в вас?
Дэвид покачал головой в знак согласия, как будто, тут, действительно, вышло некоторое недоразумение.
Он сказал:
— Потому что Джон мне доверяет.
Оцелот застыл в дверях прежде, чем успел взять себя в руки.
— Джон работает на меня. Собственно, он и предложил мне найти вас. В России вы произвели на него, скажем так, очень приятное впечатление.
Имя застало врасплох. Так ржавый гвоздь, спрятавшийся среди зеленой травы двора, входит как в масло сквозь подошву в ступню.
Он знает об этом, подумал Оцелот, и это дает ему преимущество. Он хочет выбить меня из колеи. Он ждет, что я растеряюсь и сделаю глупость.
— Какой еще Джон? — холодно спросил Оцелот, не оборачиваясь, и крепко сжал булавку для галстука в кулаке. Острые края прямоугольного орнамента отрезвляюще впились в кожу.
— Джон, у которого вы украли микрофильм во время операции Снейк Итер в этом сентябре. Помните Джона? Или, как он теперь себя называет, Биг Босса. Если вы не верите в меня, то поверьте в него.
— Что за дурацкая кличка. Иронично, что так называемого “Биг Босса” во время той операции не обвел вокруг пальца только ребенок. На этого человека вы мне предлагаете ставить?
— Управляемость — это не всегда плохое качество, майор, — ответил Дэвид и отхлебнул из кружки. — Мы оба — я и вы — это хорошо знаем. Подумайте над моим предложением. У вас есть моя карточка.
Оцелот впервые взглянул на карточку. На ней не было ничего, кроме ярко-оранжевой схематичной лисицы и номера телефона.
— Мне льстит ваша забота, но боюсь, я буду вынужден отказаться, — сухо произнес Оцелот.
Он услышал, как Дэвид встал, обошел стол и, видимо, сел на край.
— Вы все равно не сможете потратить эти деньги. Да они и не нужны вам. После первых нескольких миллионов ты уже не чувствуешь разницы. Неужели вы спустите их на машины, — Дэвид сделал паузу, — и женщин?
— Вы совсем меня не знаете.
— Если бы я совсем вас не знал, то и не делал бы вам это предложение.
— Выбросите эту глупую фантазию из головы. Я никогда не собирался красть микрофильм. Я отвезу его в Лэнгли и начну новую жизнь по ту сторону занавеса.
Оцелот все-таки посмотрел на него. Дэвид задумчиво уставился в пол, словно уже успел забыть весь их разговор и погрузился в собственные мысли.
— Очень жаль, — вдруг произнес он с глубокой печалью. — Когда ваша мать была жива, я обещал ей, что присмотрю за вами, а теперь мне предстоит увидеть, как вы разделите ее судьбу, ведь так или иначе вас уничтожат те же люди, что уничтожили ее.
Оцелот не смог сдержаться и рассмеялся.
— Сэр, при всем уважении, на месте ЦРУ я бы отправил вас на переквалификацию. Невозможно без стыда смотреть на эти дешевые приемы. Моя мать умерла в родах из-за нехватки медперсонала в последние годы войны, и я с трудом представляю, каким образом я смогу пойти по ее стопам, и как вы могли ее знать.
— Кто вам это сказал? — неприятно улыбнулся Дэвид одним краем рта. — Философы? Нет. Я познакомился с вашей матерью в Египте. Это было во время североафриканской кампании, за три года до вашего рождения. Я был ее подчиненным в САС, когда разворачивали “Крусейдер”. Ваша мать не умирала в родах. Она умерла второго сентября этого года в Целиноярске. Видите, в некотором роде я знаю вас лучше, чем вы сами.
Оцелот снова подцепил кончиком большого пальца иглу булавки. Острие впилось ему глубоко под ноготь.