Chapter Text
Документ лежал на линолеуме, заляпанном пятнами неопределенного происхождения, будто кто-то плюнул на саму идею его значимости. Изуку сидел на корточках перед ним, а не за столом – стул сломался неделю назад, а чинить было некому и незачем. Его пальцы, покрытые царапинами и засохшими каплями суперклея от неудачных попыток починить что-либо, дрожали, когда он снова и снова проводил по холодной, глянцевой бумаге. Печать Галактического Совета была не просто чернильной; она была металлической, инкрустированной микрочипом, мерцавшим тускло-красным светом где-то в глубине эмблемы – вечный маячок навигатора, вшитый в приговор.
УЧАСТНИК ГАЛАКТИЧЕСКИХ ИГР: ИЗУКУ МИДОРИЯ. ПЛАНЕТА: ЗЕМЛЯ (СЕКТОР-7). ИДЕНТИФИКАЦИОННЫЙ НОМЕР: B-12. СТАТУС: БЕСПЕРСПЕКТИВЕН.
Слово "Бесперспективен" было выведено жирным шрифтом, крупнее остальных. Оно прожигало сетчатку. Это не было оценкой; это был диагноз. Официальный, непреложный, вынесенный алгоритмами, сканировавшими его школьные оценки (посредственные), медицинские показатели (ниже среднего), психологические тесты (патологически завышенные показатели эмпатии, низкие – агрессии) и социальный рейтинг его семьи (дна не достигли только потому, что ниже уже некуда). Алгоритмы не ошибались. Алгоритмы знали, что он умрет быстро и бесполезно. Им нужны были гладиаторы, звери, шоумены от смерти. А он был… Изуку. Слишком тихий. Слишком нервный. Слишком мягкий. Идеальная жертва для первого акта кровавого спектакля.
За стеной из прессованного картона и дешевого пластика раздался резкий, сиплый смех. Его мать. Инко Мидория. Она говорила по голосовой связи, и технология древнего коммуникатора не справлялась с громкостью ее голоса, прорезавшегося сквозь тонкие перегородки их каморки в общежитии нижнего сектора.
"— да, наконец-то! Нет, ты представляешь? Этот балласт! Пятнадцать лет кормить, поить, а толку – ноль! Лучше бы сразу после рождения… Ага, именно! Хоть теперь что-то вернет. Ну, что он там может? Только жалко смотреться и дрожать. Первый раунд? Ха! Да его тень испугается! Главное, чтобы не сдох по дороге, а то и эти гроши потеряем… Да, деньги сразу после подтверждения смерти. Трансляцию? Зачем? Чтобы видеть, как он сопли размазывает? Нет уж, лучше выпью за его скорейшую кончину…"
Каждое слово било по Изуку, как молотком по наковальне. Холодным, тяжелым, отмеряющим последние капли достоинства. Он закрыл глаза, но это не помогло. Картинки всплывали сами: ее лицо, искаженное вечным недовольством, когда он приносил домой очередную сломанную игрушку, которую пытался починить для соседского мальчишки; ее презрительный взгляд, когда он проливал суп; ее ледяное молчание, когда он, заикаясь, пытался рассказать о своей мечте – такой же сломанной и бесполезной, как все, к чему он прикасался. Мечте стать героем. В мире, где героями были только победители Галактических Игр или те, кто мог купить себе место среди знати, наблюдающей за этими играми, его мечта была не просто наивной. Она была оскорбительной. Позорной.
Он встал. Колени подкосились, и он схватился за край раковины – старой, эмалированной, с рыжими подтеками ржавчины. Зеркало над ней было треснувшим, паутина щели рассекала его отражение пополам. Он посмотрел на того парня в зеркале. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен на висках. Губы, обкусанные до крови. И глаза… Большие, зеленые глаза, которые когда-то, казалось, светились любопытством к миру, теперь были огромными бездонными колодцами страха и пустоты. Темные круги под ними выглядели как синяки. Он похудел за этот месяц – с тех пор, как пришел конверт с Галактической Печатью. Стресс сжег все лишнее, оставив только острые скулы, выступающие ключицы, ребра, проступавшие под тонкой тканью поношенной футболки. Он выглядел как живой труп, ожидающий транспортировки. Алгоритмы были правы.
Его взгляд упал на старый комод из прессованной стружки – единственную мебель в комнате, кроме кровати и раковины. Нижний ящик заедал, но после нескольких резких дерганий он поддался с противным скрипом. Внутри, под грудой бесформенного тряпья, лежала синяя тетрадь. Обложка была потертой, уголки замяты. Он вытащил ее, смахнув пыль ладонью. "Геройский дневник Изуку Мидория" – было выведено старательно, но неуверенно детской рукой на обложке. Сердце сжалось.
Он сел на пол, прислонившись к комоду, и открыл тетрадь. Первые страницы. Яркие, кричащие фломастерами рисунки: он в самодельном плаще, сражающийся с гигантскими роботами; он, спасающий кошку с дерева (нарисованную больше похожей на зеленого тигра); он, летящий над городом с лучистой улыбкой. Надписи: "Когда я вырасту, я буду как Всемогущий! Я спасу ВСЕХ!", "Сегодня помог старушке донести сумку! Она сказала "спасибо"! Я – будущий герой!", "Изобрел ловушку для воришек печенья! Пока не работает, но я научусь!".
Листал дальше. Рисунки становились менее яркими, карандашными. Чертежи каких-то механизмов, которые он пытался понять из старых технических журналов, найденных на свалке. Заметки о способностях известных героев, попытки проанализировать их слабости и силу. Потом – вырезки из дешевых таблоидов: отчеты о Галактических Играх прошлых лет. Фотографии победителей – холодные, надменные, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого. И рядом – его детский почерк: "Я не хочу быть таким. Я хочу спасать, а не убивать. Но… как победить в Играх, не убивая?". Ответа не было.
И вот последняя запись, сделанная год назад, после особенно унизительного провала на школьных тестах по физподготовке и очередного скандала с матерью. Чернила были размазаны, будто от слез: "Мама сегодня сказала… что герой – это тот, кто сильный и нужный. Что я… никогда никому не буду нужен. Что я – ошибка. Бесперспективный. Может… она права?"
За окном, затянутым слоем вечной грязи и копоти, внезапно вспыхнул ослепительно яркий свет, пробив серую мглу. Голографический билборд на соседней башне ожил, заполнив грязное стекло калейдоскопом мерзких образов. Кроваво-красные, пульсирующие буквы выжгли сетчатку: "47-Е ГАЛАКТИЧЕСКИЕ ИГРЫ! ГОД ВЕЛИЧАЙШЕГО КРОВОПРОЛИТИЯ! НОВЫЕ ЖЕРТВЫ! НОВЫЕ АГОНИИ! ДЕЛАЙТЕ ВАШИ СТАВКИ НА СМЕРТЬ!"
На огромном экране, видимом даже сквозь грязное стекло, замелькали промо-ролики. Смонтированные с безумной динамикой кадры прошлых Игр: взрывы плоти, разлетающиеся осколки костей, брызги крови на камеры, перекошенные в немом крике лица участников в момент смерти. Особенно крупным планом показали победителя прошлого года – Кродуса с Крийна. Мускулистого, покрытого шрамами монстра, который на последней дуэли не просто убил соперницу, а медленно, со смаком, разорвал ее голыми руками под восторженные вопли знати, чьи изысканные силуэты мелькали на заднем плане в ложах. Музыка – тяжелый, давящий техно-ритм – билась в висках Изуку, совпадая с бешеным стуком его сердца.
Дверь в его каморку не просто открылась – ее вырвали из рук. Она ударилась о стену, и хлипкая конструкция задрожала.
"Ты что, оглох?!" – голос Инко резанул, как ржавая пила. Она стояла на пороге, опираясь о косяк, в руке – граненый стакан с мутной жидкостью. Ее лицо, когда-то, может быть, и красивое, теперь было опухшим от дешевого алкоголя и вечной злобы. Карие глаза, зеркало его собственных, смотрели на него не с ненавистью. С чем-то худшим – с глубоким, непробиваемым презрением. "Сколько можно тебе орать? Корабль! Через шесть часов! Ты хоть понимаешь, куда тебя везут, кретин?"
Изуку медленно поднял голову от тетради. Он не ответил. Он просто смотрел на нее. На женщину, которая дала ему жизнь, а теперь провожала на смерть с таким же чувством, с каким выбрасывают мусор.
"Одежду…" – она махнула стаканом, брызги жидкости попали на пол, – "…тебе выдадут там. Постарайся не порвать сразу. Хотя…" – ее губы растянулись в гримасе, пародии на улыбку, обнажив желтые зубы, – "…все равно скоро она будет в клочьях. И крови. Главное…" – она сделала глоток, ее глаза сузились, – "…не опозорь нас. Умри хоть с капелькой достоинства. Не ной. Не плачь. Просто… сдохни побыстрее и дай заработать."
Она развернулась и вышла, даже не закрыв дверь. Запах дешевого алкоголя и чего-то прогорклого повис в воздухе.
Когда ее шаги затихли в общей кухне, Изуку не двинулся с места. Он сидел на полу, тетрадь лежала у него на коленях раскрытой на той самой, последней записи. "Бесперспективный". Слово жгло. Он медленно опустил голову, уткнувшись лбом в колени. Дрожь охватила все тело, от кончиков пальцев до корней волос. Не плач. Не ныть. Приказ. Последний приказ матери.
Тишину комнаты разорвал звук – глухой, утробный стон, вырывающийся из самой глубины. Потом еще. Он не плакал. Он рыдал. Беззвучно, содрогаясь всем телом, давясь собственными слезами и рвотными позывами, которые подкатывали к горлу. Слюна и слезы текли по лицу, капали на пожелтевшие страницы дневника, размывая детские мечты. Он бился головой о край комода, пытаясь заглушить эту волну абсолютного, животного ужаса и бессилия. Бесперспективный. Ошибка. Сдохни побыстрее. Картинки с билборда – кровь, разорванные тела – смешивались с ее лицом, с ее словами. Он задыхался.
Не знал, сколько это длилось. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Когда спазм прошел, он лежал на боку на холодном линолеуме, весь мокрый, с пульсирующей болью в виске от удара о комод. В горле стоял вкус желчи. Он медленно поднялся на четвереньки, потом сел, опираясь спиной о кровать. Его взгляд упал на просевший матрас.
Он пополз к нему. Движения были медленными, как у тяжелораненого зверя. Засунул руку под матрас, в щель между панцирной сеткой и пружинами. Его пальцы нащупали холодное, твердое. Он вытащил предмет.
Кухонный нож. Небольшой, с коротким, но острым как бритва лезвием. Украденный неделю назад в лавке убогого рынка нижнего сектора. Рукоятка была деревянной, шероховатой. Он повертел его в руках. Свет от уличного билборда, проникавший в комнату, сверкнул на лезвии. Мысль была кристально чистой, как этот холодный металл. Просто. Быстро. Один резкий, точный взмах – и никаких Игр. Никакого позора. Никакой боли. Никаких ожиданий. Никакого разочарования. Только тишина и конец. Алгоритмы окажутся правы, мать получит свои гроши, галактика забудет о существовании Изуку Мидории через пять минут после его последнего вздоха. Это было… логично. Справедливо.
Он поднес острие к вене на запястье. Кожа под лезвием побелела. Одна маленькая полоска – и все. Он закрыл глаза, собираясь с силой.
Но вместо этого его рука дернулась резко вниз и в сторону. Нож с глухим, зловещим ТХУК! вонзился в деревянную раму кровати. Лезвие вошло глубоко, почти до рукояти, застряв с дрожью. Древесина треснула.
Тишина. Тяжелое, хриплое дыхание. Капли пота стекали по виску.
"Нет."
Слово вырвалось из его пересохшего горла. Хриплое, рваное, но невероятно твердое. Оно повисло в воздухе, как вызов.
"Нет." – повторил он, уже громче, поднимаясь на ноги. Голос все еще хрипел, но в нем появилась сталь. Он вытащил нож из дерева. Не для того, чтобы повторить попытку. Он швырнул его в угол комнаты, где тот звякнул о металлический плинтус.
"Я не умру ради их развлечения." Он говорил в пустоту комнаты, но слова были обращены к билборду, к Галактическому Совету, к матери, ко всем, кто уже списал его со счетов. "Я не умру по их сценарию. Я не стану их клоуном."
Он подошел к рюкзаку – старому, армейского образца, оставшемуся от отца, которого он не помнил. Пыльному, с порванным ремнем. Он смахнул пыль ладонью. Внутрь, в единственное отделение, он положил три вещи, аккуратно, с неожиданной для него тщательностью:
Потрепанная фотография. На ней – он, лет пяти, сидит на плечах у высокого мужчины со светлыми, пушистыми волосами и усталой, но доброй улыбкой. Отца. Женщина рядом, молодая, еще красивая, с карими глазами и неожиданно мягкой улыбкой – мать. Единственное фото, где они все трое вместе. Единственное доказательство, что когда-то, возможно, все было иначе. Доказательство, что ее презрение – не единственное возможное отношение к нему.
Морской камень. Гладкий, холодный, серо-голубой, размером с куриное яйцо. Найден семь лет назад на пляже во время единственной их "семейной" поездки. Он помнил шум волн, крики чаек, соленый ветер, и ее смех – настоящий, не сиплый и не злой. Миг, выхваченный из другого времени, другого мира. Талисман того, что когда-то было хорошим.
Синяя тетрадь. "Геройский дневник Изуку Мидория". Доказательство его наивности, его глупости, его бесперспективности. И его мечты. Его единственного оружия против всего этого ада.
Он застегнул рюкзак. Он был легким. Как вся его жизнь.
За окном дождь, вечный спутник нижнего сектора, внезапно обрушился с новой силой. Капли, тяжелые, как пули, барабанили по жестяной крыше общежития, создавая оглушительный, монотонный грохот, который бился в висках, сливался с техно-ритмом с билборда, заполнял все пространство до отказа. Изуку стоял посреди своей крошечной, убогой комнаты, посреди рухнувшего мира, и слушал этот какофонический гимн отчаянию. Шесть часов. Шесть коротких часов отделяли его от того, чтобы стать очередной "новой жертвой", "новой сенсацией", "новой кровавой развязкой". От того, чтобы его тело разорвали на части на потеху пьяной знати. От того, чтобы подтвердить диагноз "Бесперспективен".
Его руки, все еще дрожащие, медленно сжались в кулаки. Сжались так сильно, что ногти, коротко остриженные, но все равно острые, впились в кожу ладоней. Он почувствовал острую боль, увидел, как на сгибах пальцев выступили капельки алой крови. Физическая боль. Реальная. Конкретная. Она перебила хаос в голове. Он посмотрел на свои сжатые кулаки. На кровь. На белые костяшки пальцев.
"Хорошо," – прошептал он. Шепот был едва слышен под рев дождя и грохот рекламы, но он прозвучал как удар гонга в тишине его души. "Хорошо. Вы хотите шоу?" Он поднял голову. В треснутом зеркале отразилось его лицо. Бледное, исхудавшее, в синяках под глазами. Но в огромных зеленых глазах, еще влажных от слез, горел новый огонь. Не надежды. Не героизма. Не добра. Это был огонь ярости. Глубокой, бездонной, первобытной ярости загнанного зверя, решившего укусить перед смертью. Ярости против системы, против матери, против своей судьбы, против всего этого жестокого, несправедливого мира. "Вы хотите крови? Зрелища? Страха?"
Он повернулся к окну, к безумно мерцающему билборду, отсчитывающему часы до его казни. "ОСТАЛОСЬ: 05:45:22". Уголки его губ, обкусанных и потрескавшихся, дрогнули. Не в улыбку. В оскал.
"Давайте поиграем."
Впервые за долгие годы, за всю его короткую, жалкую жизнь, в его глазах не было страха. Не было покорности. Не было слез. Было только холодное, расчетливое безумие обреченного, решившего превратить свою казнь в акт неповиновения. Он не знал, как выжить. Он не верил, что сможет. Но он поклялся себе, что умрет не как жертва. Не как "Бесперспективный". Он умрет как проблема. Как заноза. Как кость в горле у этой порочной системы. Он заставит их запомнить его. Пусть и на мгновение. Пусть и в агонии.
Где-то высоко-высоко, на орбитальной станции "Элизиум", в роскошных залах с панорамными окнами на бескрайнюю галактику, знатные особы с бокалами искрящегося вина в руках уже просматривали досье участников. Они смеялись, делали ставки, обсуждали, чья смерть будет самой эффектной, кто продержится дольше, кто завопит громче всех. Они пролистывали имена, фото, статусы.
Фото Изуку Мидории – испуганного, тщедушного подростка – вызвало лишь снисходительные усмешки. "Бесперспективен". Статус говорил сам за себя. Его имя даже не запомнили. Просто "Землянин B-12". Очередной статист в первом акте. Расходный материал.
Никто из них не заметил тени, промелькнувшей в глазах на фото. Никто не мог предположить, что в этот самый момент, в грязной каморке на задворках Земли, этот "бесперспективный расходник" только что объявил войну всему их миру. И первым оружием в этой войне было холодное, безупречное безумие.