Archive of Our Own

Влюбился и влюбился — ну и что с того? Что с того, что в сердце каждый раз электрический ток пропускается до аритмичных сокращений, до импульсов, разрывающих в клочья мышцы, до холода в кончиках пальцев.

Мистер Старк усмехается немного криво, дёргает щекой, глаза прищуривает, с таким интересом глядя на Питера, будто в очередной раз обнаруживает что-то новое. Питер бледнеет, синеет, сгибает одеревеневшие фаланги пальцев — до хруста, до звука чего-то крошащегося, срикошечивающего от гулких стен. До хоть какого-то звука, лишь бы разбить тишину в комнате.

Питер все движения за мистером Старком повторяет, словно кривое зеркало, — с запозданием, искажая, нелепо подёргивая плечами слишком сильно, что растянутый воротник футболки сползает ниже и холодный воздух комнаты бьёт по ключицам остро, тонко. И тёмный взгляд мистера Старка с неодобрением льдом мажет по коже, оставляя бисеринки влаги. Питер поправляет футболку, будто прячется, будто тканью можно прикрыть всё напоказ, словно нарочно выставленное в суетливых движениях, в мечущихся глазах, в непослушных пальцах и сжатых до скрипа зубах. В этой дрожи, в которую тело бросает лишь от того, что мистер Старк проходит мимо, куда-то в сторону, и движение молекул воздуха задевает и Питера, почти обжигает, оседает стеклянной крошкой, от которой всё зудит, чешется.

Тишина пылью волосы присыпает, стягивает губы липким, сухим, что кожа трескается, стоит только набраться сил, попытаться заговорить. Тишина по ушам глушит, собирается в клубы плотной ваты — даже собственного дыхания не расслышать.

Питер и не дышит — остолбенело смотрит и смотрит, как мистер Старк прижимается ртом к стакану с водой, почти не размыкая губ пьёт, и кадык на шее дёргается в такт глоткам, язык мелькает на мгновение, собирая оставшиеся капли.

Питер сглатывает — во рту першит, будто рассыпал кто-то по полости песок, впитавший всю влагу, засыпавший глотку намертво.

— Ты шумно дышишь. — Мистер Старк вдруг слишком близко, прямо перед глазами, заслоняет весь обзор, хотя Питер и так на обстановку внимания не обращает. — Весь взмок. И бледный… Заболел? Пятница…

— Нет-нет. — Питер чуть не захлёбывается потоком воздуха, который, оказывается, лихорадочно втягивают ноздри. — Не надо, я в порядке.

Мистер Старк кладёт руку на плечо, и сердце вновь в судороге трепыхается, сжимается в сморщенный комок, снова боясь застучать — лишь бы не спугнуть.

Питер облизывает губы, шершавым сухим языком по ним проходится, глядя мистеру Старку прямо в глаза и дурея от собственной наглости, что осмеливается вот так, будто с вызовом. Будто лихо сейчас всё выложит мигом одним только взглядом, дальше — гори синим пламенем.

Концентрация и вспыхнувшая смелость растворяются в радужке пьянящего цвета, в котором Питер увязает, как крошечный паучок, угодивший в смолу, и барахтается, прилипая всё больше и больше.

Поверхность плеча как оголённая под ладонью, горит, ноет от тяжести, но Питер момент всё равно пропускает, когда палец преодолевает воротник футболки и касается ключицы, с шорохом сдвигая ткань. Другая ключица ноет, обделённая вниманием, мурашки пробегают по рукам, приподнимая волоски торчком, сердце запускается, словно опомнившись, колотится с удвоенной силой, старается.

Палец проходится по коже, словно разгорающейся вслед за его движениями, стыдливо багровеющей, плавящейся, и замирает прямо на вене под подбородком. Палец поглаживает вену, подушечкой прижимается, убеждаясь, что волны пульсируют, заходятся в бешеном ритме, навёрстывая упущенное, будто всё в порядке.

— Что-то случилось? — Голос мистера Старка пропитывает беспокойством, терпким, крепким пробивается внутрь, ударяет в голову, и Питера ведёт.

Коленки дрожат, каждая мышца сокращается, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди от передозировки, упадёт прямо к ногам мистера Старка и затрепещет — всё для него.

— Всё в порядке, — повторяет Питер, кончиком языка проходясь по внутренней кромке зубов, пробуя этот вкус, яркий, острый — только от голоса и касания.

— Тебе домой не пора? — Мистер Старк отнимает руку.

Как будто пальцем рассекает кожу, обнажает трепещущую вену и оставляет. Снова становится холодно, будто рану присыпают колючими снежинками, поливают ледяной водой, застывающей на морозе. Питер с трудом протискивает комок в горле, сердце пропускает удар за ударом без тока, прошивающего от одного лишь пальца.

— Дуй. Мэй уже давно сидит в кружевном пеньюаре и мечтает открутить мне голову, что задерживаю тебя.

Питера тянет сказать, что Мэй не носит пеньюары в квартире — запахивается наглухо в шёлковый халатик. Питера так и подмывает выдать протест, что время ещё детское и комендантский час не настал. Питеру очень хочется задержаться ещё, может быть, снова нарваться на тактильный контакт или оказаться так близко, что каждую морщинку вокруг глаз пересчитать можно.

Питер кивает, взглядом посылая такие мощные сигналы в спину мистера Старка, что удивительно, как тот не спотыкается прямо на ровном месте и не каменеет, чтобы можно было делать всё что захочешь.

— Ты всё-таки неважно выглядишь, — констатирует мистер Старк, наливая себе ещё воды из графина. — Может, Хэппи тебя отвезти, у него всё равно завтра выходной?

— Спасибо, сам. — Питер прикусывает губу — и ведь хоть бы раз мистер Старк лично его отвёз, тогда никакая вежливость не удержит от принятия предложения. — Заодно проверю улицы по пути.

Развернуться почти невозможно, не подойти и не прижаться щекой к руке — кощунственно, попрощаться одним лишь кивком — аморально.

Питер уходит, с трудом отрывая взгляд, цепляясь за каждый зазор между досками паркета, фокусируясь на деревянных залакированных узорах, пересчитывая глухие удары сердца, которых с десяток не набирается по пути к дверному проёму.

Питер стоит у лифта и наивно ждёт оклика, шагов за спиной, руки на плече, знакомого запаха. Питер стоит и ждёт, с каждой новой, сменяющей прежнюю, подсвеченной цифрой на панели слыша нарастающую громкость пронзительных переливов воздуха в ушах.

С финальной цифрой не слышится ничего — створки лифта бесшумно открываются, а сердце падает в шахту вперёд Питера.

Питер заходит в лифт и обещает себе, что в следующий раз уж точно уйдёт сразу в окно — сиганёт через подоконник, бросая тело вниз вслед за сердцем, чтобы наверняка не дарить надежду, не вдевать голову в петлю добровольно на те полминуты, пока лифт добирается до верхнего этажа.

Питер бегом, путаясь в ногах, кубарем проскакивает по вестибюлю — если б датчики не успели сработать, точно бы вдребезги разлетелись стеклянные двери, на этот раз покорно раздвинувшиеся.

Питер прыгает, словно за спиной крылья. Питер взмывает всем телом, прогнувшись в спине, на пике перегруппировываясь и выбрасывая вперёд руку. Питер летит на паутине, подставляя лицо хлещущему ветру. Питер летит и наконец-то дышит всей грудью. Сердце восстанавливает ритм.

Питер натягивает маску, угукая на приветствие Карен, прокладывая маршрут до Квинса. Питер почти не глядя стреляет паутиной в парней с инструментами возле банкомата и продолжает путь, слыша в спину проклятья. Питер хватает мальчишку, которого прижимают к стене подростки постарше, и проносит на паутине с минуту, грудной клеткой чувствуя сперва удивлённые вибрации в протестующем крике, перерастающие в ликование и восторг. Питер ссаживает мальчишку на оживлённой улице, успевая выставить руку и дёрнуть на тротуар велосипедиста, спасти от машины. Сердце бьётся спокойно.

В окнах квартиры уже горит свет, Питер залезает прямо в окно, стаскивая маску, как только ступает на пол. Дома так вкусно пахнет специями, на кухне так тепло от плиты и стряпни Мэй, что лоб намокает и живот урчит возмущённо.

Мэй цветёт в улыбке, алеет щеками и блестит глазами, накрывая на стол, уже переодетая в шёлковый халат и поправляющая ещё влажные после душа волосы. Мэй в кои-то веки не ворчит, что Питер проигнорировал дверь, наполняет тарелку доверху рисом с курицей карри. Мэй смотрит немного мечтательно и загадочно, так заразительно, что Питер невольно сам улыбается неизвестно чему. Взгляд за взглядом, глупые улыбки — и громкий смех в итоге прокатывается по кухне, когда Питер и Мэй, откинувшись на стулья, заходятся во весь голос от простой шутки.

Дыхание не сбивается во время хохота до рези в животе, до ноющих щёк, до охрипшего горла, когда они с Мэй переходят в гостиную. Она, как девчонка, кидает подушку в Питера, по-женски неловко, конечно, промазывает. Подушка падает на полпути между ними, и одновременно две руки цепляются за противоположные края и тянут в разные стороны.

— Мэй, нечестно. По правилам я сейчас кидаю, — распаляется Питер, не используя всерьёз силу.

— Где ты тут видишь правила? — Мэй рывком дёргает подушку на себя.

Питер теряет равновесие, заваливаясь носом вперёд, резко отклоняется назад, чтобы не упасть, и наволочка трещит в руках от натяжения. Наволочка трещит и разлетается в клочья.

— Питер! — ахает Мэй совсем беззлобно, запрокинув голову, с восторгом подставляя ладони под белые-белые перья.

Питер ловит целую горсть, перья нос щекочут, воздух наполняют таким пушистым, таким мягким и невесомым, хаотично взмывающим только от выдоха. К чёрту гравитацию. Питер откидывается на спину, глядит в потолок, дует сквозь губы трубочкой, ладонями по дивану похлопывает, вскидывая уже успевшие опуститься перья. Питеру бы такую лёгкость — так парить, кружить, касаться губ, щёк, лба, застревать в волосах.

Питера царапают, тонкими полосами выводят инициалы на внутренностях, испещряют бороздами. Питера гладят пухово-воздушным, трепетным, дрожащим от воздуха. Питера присыпают белым-белым, будто очистить пытаются.

Мэй стряхивает с его волос перья:

— Ну всё, хватит. Пора спать.

Он водит пылесосом по диванным подушкам, и перья всасываются в трубку, мешаются с мусором.

Питер заваливается на кровать в одних трусах, прячется под одеяло, упирается локтями в подушку, пальцем ведёт по экрану — уже в мозоль скоро скатается кожа на подушечках от свайпов. В мозоль по диагонали, как шрам, грубую, твёрдую. Палец заведённый вверх-вниз, как на шарнирах, двигается, разве что не скрипит. Ритуалом, традицией, таинством листаются фото — Тони Старк заснят в машине, Тони Старк в вестибюле Башни, Тони Старк подписывает бумаги (рядом Вирджиния Поттс), Тони Старк, Тони Старк, Тони Старк.

Питер наизусть знает старые фото, прикреплённые к статьям, не отвлекается — ни залипнуть, ни приласкать взглядом широкую улыбку, ни увязнуть опять в цепком омуте глаз, даже через объектив фотографа, даже через экран телефона — притягивающих, захватывающих, что не оторваться. Питер фото наизусть знает, как простейшую аксиому, как кредо всей жизни. Питер привычно заголовки пролистывает, не ведётся на бредни, сплетни.

Питер листает до вчерашнего вечера, проживает день мистера Старка — где, с кем, что. Питер сворачивает браузер, открывает галерею.

Он открывает любимые фото — мистер Старк застигнут врасплох в мастерской, в своей майке, мокрый, разгорячённый, подпевает любимой группе. Мистер Старк посылает миру мир, улыбкой отражая вспышки фотокамер. Мистер Старк подпирает ладонью подбородок, слушает кого-то на конференции. Мистер Старк, мистер Старк, мистер Старк.

Питер гладит себя украдкой под одеялом, робко вьётся по кровати, распаляется. Он переворачивается, колени шире, припадает к простыне пахом, трётся-трётся, скользит, лицом приближаясь к экрану телефона, отстраняясь. Дыхание сквозь зубы в комнате звучит приглушённо, рвано, вперемешку с полувсхлипами. Сердце бьётся чуть чаще.

— Мистер Стаааарк! — Подушка зажимается меж зубов, трётся наволочкой по эмали.

Судороги волной проходятся по телу, лопатки почти встречаются на границе позвоночника, который будто оголён — нервы искрят, полыхают.

— Мистер Старк!

Подушка спасительно глушит стон, тело обмякает, пальцы по инерции гладят потухший экран — снова до посинения, до мозоли.

— Мистер Старк. — Питер обнимает подушку, не сдвигается, лёжа в мокром, — так хорошо.

Сердце замедляется до нормального ритма, отмеряет время до сна, где мистер Старк всегда рядом.

Питер нежится, будто снова в облаке перьев, спит сладко, беспробудно. Питер во сне в клубочек сворачивается, будто тычется лбом в чью-то широкую грудь, под ладони подставляется.

Просыпаться не хочется. Только нога упирается в пустоту, руки бездумно двигаются по кровати — ищут, вторая подушка — холодная, не примятая.

Питер просыпается, идёт в душ — по расписанию выходного дня. С кухни уже пахнет блинчиками и кленовым сиропом. Питер намыливает волосы, жмурится от пены, отфыркивает воду с носа, подставляет голову под струи, переключая воду до максимума, до ледяных брызг, остужающих кожу, закаляющих.

— Справитесь сами, молодой человек? — Мэй уже выключает плиту, кивает на стопку блинчиков на тарелке и грязную посуду, сдёргивает фартук и выбегает из кухни.

Фартук косо висит на крючке.

— Конечно, — кивает ей в спину Питер, откладывая себе несколько блинчиков и усаживаясь за стол.

Что-то необычное происходит солнечным утром, когда так жарко, в голове ещё эфемерно после слишком реальных снов, от которых до сих пор внизу живота тяжело. В голове ещё всё перемешано, не расставлено по местам — Питер рассеянно поливает блинчики сиропом, пилит ножом несколько слоёв, словно торт. Сознание всё ещё не улавливает причин для смутной тревоги.

Мэй заглядывает на кухню — уже собранная, слишком собранная и красивая для выходного дня.

— Приятного аппетита, не скучай! — Мэй переступает ногами торопливо, насколько позволяет узкая юбка.

Мэй убегает из квартиры, накидывая болеро на кружевную блузку, хлопая дверью. Мэй оставляет сладкий шлейф духов, какими пахнут красивые девчонки из университета, встречающиеся с популярными парнями. Мэй оставляет Питера одного.

Питер берёт кусок блинчиков в рот, задевая зубами вилку — металл отдаётся в зубах протяжным, скрежещущим. Питер слизывает липкий сироп — между верхней и нижней губой в уголке, пережёвывает, запивает. Питер скребёт ножом по тарелке, до царапин, до противного звука — Мэй пошла на свидание?

Мэй торопится на свидание — даже на завтрак не остаётся. Мэй наряжена, вкусно пахнет, волосы завиты.

— И ведь ни слова, — вслух жалуется Питер последнему куску блинчиков, прежде чем вонзить вилку и отправить в рот.

Во рту приторно, в животе сытно, в душе за Мэй — радостно, подмывает вечером всё-всё-всё расспросить, пропитаться чужим счастьем, втайне лелея когда-нибудь и своё.

День липким тянется, всё тело потеет. Окна нараспашку, но куда — только больше раскалённого воздуха в комнату клубится, что хочется вставать под душ каждые полчаса. Даже для нарушителей закона слишком душно — на полицейской частоте редкие помехи и просьбы захватить в участок лимонад.

Мистер Старк не присылает SMS, молчит телефон, новостная лента будет проверена вечером. Заняться совершенно нечем, вновь вспоминается загоревшаяся Мэй, умчавшаяся на свидание, сейчас проводящая время в обществе симпатичного ей человека.

Питер с трудом может представить себя с мистером Старком на прогулке по городу, на скамейке в парке возле фонтана, покупающими мороженое, сладкую вату, жареную кукурузу. Или — вообще немыслимо — в ресторане, при зажжённых свечах, с бокалом виски перед мистером Старком, стаканом сока — перед Питером.

Намного реальнее — в полутьме мастерской, где бликуют голограммы с чертежами и разработками на коже голубой сеточкой, где принюхаться украдкой — среди острого, металлического — запах мистера Старка, обволакивающий, дурманящий, проникающий в носоглотку так, что язык отнимается, тяжелеет, пошевелить невозможно. Наиболее вероятно — на диване, таская из коробки пиццу под звуки какого-то фильма, который менее интересен, чем взгляд в сторону, на уголок рта, в котором поблёскивает соус пиццы. Почти возможно — на площадке Башни, под открытым звёздным небом, переводя дыхание после полёта между высоток, соревнований на скорость, со взаимными поддавками и финальным, почти ласково, в динамике «попался, Паучок». Питер попался.

Ближе к вечеру Питер выходит из дома, присвистывая, пружинящей походкой сбегает по скрипучей лестнице, которая точно однажды рухнет. Питер здоровается с соседками, обещает передать привет Мэй и убегает скорее, пока не заболтали до головокружения, до пересыхающего рта, пока не вогнали в сон, что потом точно не до патрулей. Он скрывается за углом, оглядываясь, — никто не видит, ныряет в оторванную доску в заборе, пробирается до пожарной лестницы.

Стягивая рубашку и джинсы под тёплым вечерним ветром, Питер думает о шутливых угрозах мистера Старка на выкрутасы во время патрулей:

— Приставлю к тебе дрона-шпиона, шагу без моего ведома никуда не ступишь.

Питер выпячивает грудь, надеясь не выглядеть со стороны глупо, если всё-таки дрон-надсмотрщик существует. Играет лопатками спины, напрягает мышцы до рельефных очертаний бицепсов, почти краснея, прогибает спину, наклоняясь и вдевая ступни в костюм. Питер почти слышит смех мистера Старка, наблюдающего за неуклюжими попытками выглядеть соблазнительно. Представление заканчивается скомканно — он резко выпрямляется, натягивает спандекс и нажимает на паука на груди для придания формы.

Ветер идеально обтекает тело, когда на скорости мелькают, смазываются в единую световую линию окна домов. Питер летит по своей воздушной трассе, слушает отчёт Карен о полицейских сводках и думает опять завернуть к Башне.

Питер думает, ждёт встречи, как девчонка, вскидывающий голову на звуковые сигналы Карен в ожидании сообщения или звонка. По проторенной дороге, как щенок по следу хозяина, Питер уже мчится, потому что в генетический код уже давно встроена навигационная система, прокладывающая путь к мистеру Старку из любой точки.

Питер замирает на небоскрёбе, стаскивает маску в благоговейном трепете, взглядом проходясь по парапетам, сканируя окна жилых этажей, выискивая хотя бы проблеск света в тех самых, заветных, где апартаменты мистера Старка.

Башня безмолвна, будто заброшена, под ней жизнь кипит — автомобили сигналят, играет музыка в кафе. Перед ней Питер сжимается, шею вытягивает, считает секунды — вдруг свет загорится. Питер надевает маску, обходит Башню как часовой, с каждой стороны проверяет — только вестибюль белым, холодным отдаёт — совсем не манит зайти.

Мистера Старка нет в Башне: ни в гостиной, ни в спальне, ни в мастерской.

Из лёгких выливается странный тоскливый звук, будто жестянку тупой пилой разрезать пытаются. Будто чёрная дыра поглощает Нью-Йорк, высасывает жизнь, оставляет после себя безлюдное, одинокое. Будто ледниковый период наступает, под слоем льда и снега погребает улицы, лавиной смывает прежнее тёплое. Будто не был мир никогда сражён, покорён, спасён мистером Старком.

Питеру повернуться спиной страшно к Башне, будто там обитель зла, будто пустит стрелу меж лопаток, утащит. Будто Башня шпилем серое небо режет, чёрным силуэтом бросает тень на дома, будто захватил её давно злой дракон, выжег пламенем всё живое, прибрал к лапам золото да уснул.

Только драконы все вымерли, канули в небытие, став лишь легендами. Только драконы тащили к себе в логово юных принцесс, сжирали, не привлекали добротой, заботой, новых костюмов не дарили. Только драконы воровали золото — а не облачались в него, громоздили кучи монет, украшений и слитков, на них сворачивались, выдыхая струйки дыма, — не разбрасывали в фонды, разработки, стипендии.

Тёмные окна гонят прочь, закрыта дверь, молчит Карен — Питера не ждут.

Мэй возвращается, когда он уже доедает купленную в кафе на углу лапшу в белой коробочке с иероглифами. Мэй шелестит чем-то в прихожей, и Питер в сладком предвкушении выжидает, когда она зайдёт. Мэй всё ещё пахнет духами, хотя флакон оставила дома — он украдкой заглянул, чтобы оценить фирму. Флакон изящный, красивый, словно из хрусталя выточен. Духи хорошие, дорогие, стойкие, будто кто-то разливает по квартире неуловимое, цветочное. Мэй пахнет не уютом, готовкой или больницей — Мэй пахнет влюблённостью, счастьем, взаимностью.

Мэй долго возится в гостиной, пока Питер в нетерпении жуёт покрытые маслом и соусом китайские палочки — древесина трещит между зубов, похрустывает, волокна раздаются под нажимом — влажные, сплюснутые. Мэй что-то достаёт из шкафа — негромко хлопает дверь — и идёт в ванную. Шумит вода, ударяясь о ёмкость, кажется, из стекла. Питер слушает, как Мэй уже минуты три находится в квартире и всё не идёт на кухню, будто заметает следы преступления, будто смывает посторонние запахи. Мэй возвращается из ванной, снова шелестит, и Питер срывается. Стул шатается от резкого движения, палочки катятся по столешнице друг за другом, отлетая к противоположному краю. В рёбрах чуть ниже сердце точит едкой протухшей водой плохое предчувствие.

— Мэй! — окликает Питер её прямо в спину, всё ещё обтянутую бархатным болеро — слишком нарядным для простой прогулки по дневному парку.

Питер окликает Мэй, и её лопатки дрожат под тёмной тканью, серебрящейся россыпью песчинок под светом лампы.

Мэй разворачивается, и кудри выбиваются из причёски, локон прилипает к губам с розовой помадой. Мэй хватает локон и накручивает на указательный палец спиралькой — нервно, почти бездумно.

— О, а я думала, ты занят своими супергеройскими делами. — Рот Мэй округляется, глаза притворно расширяются, брови ползут домиками вверх.

— На улицах спокойно, — жмёт плечами Питер, отклоняясь вбок и пытаясь заглянуть за спину Мэй, на журнальный столик, который старательно заслоняется от него.

— Ну ещё бы, если их охраняет такой герой, как ты. — Мэй делает шажок в сторону, перекрывая Питеру вероятность обзора, и распахивает руки, привлекая к себе.

Питер недоверчиво льнёт к Мэй, а в него будто тоже наливают тоненькой струйкой воду из-под крана, ледяную, срикошечивающую мелкими брызгами.

Питер прижимается к Мэй, даже не делая попытки разглядеть через её плечо и волосы, что на журнальном столике. Мэй пахнет духами, лаком для волос, шампунем и лосьоном для тела. Мэй пахнет едой — чем-то сливочным, нежным, с зеленью. Мэй пахнет алкоголем, кажется, вином.

Питер вдыхает глубже, когда Мэй отстраняет его от себя и начинает говорить. Мэй пахнет вином — тонкой ноткой, два или три бокала. Мэй пахнет вкусно. Не тем перегаром пьянчуг, разнимаемых на улицах Питером почти каждый вечер, — крепким, спиртовым в сочетании с табаком. Не тем пойлом, заливаемым в себя однокурсниками на вечеринках каждые выходные, — дешёвым, газированным в сочетании с травкой. Скорее, так пахнет от мистера Старка. И что, что пьёт виски или бурбон — пахнет дорогим, приятным.

— Сейчас приготовлю ужин, — заканчивает говорить Мэй.

И всплёскивает руками, услышав, что Питер уже перекусил. Почти расстроенно цокает языком, почти с обидой. Теряет бдительность, отходит.

— Вау!

Кремовым до сладкого привкуса во рту белеет букет роз в стеклянной вазе. Ваза бликует больно по глазам, смотреть невозможно. В носу приторно не от духов.

— Просто один очень хороший человек. — Мэй отворачивается, волосами лицо закрывает, стягивает с себя наконец-то болеро.

— Ты была на свидании? — Питер наседает, ещё раз смотрит на розы — просто так хорошие люди цветы не дарят.

— Ох уж эта детская привычка всему давать названия, — на выдохе Мэй тянется к нему ладонью, чтобы взъерошить волосы.

— Я не ребёнок, — отступает Питер.

В новостях о мистере Старке — глухо, в груди — гулко. Мэй с утра танцует, подгоняет, шлёпает скрученным в жгут полотенцем.

Питер вертит мобильный в руках — разблокирует, снова выключит. Через каждую минуту проверяет время — слишком медленно тянется. Голос лектора монотонно вливается в голову, вылетает со свистом через другое ухо, оставляя место мыслям.

Что, если написать мистеру Старку? Это привычно, просто, уже в традиции. Написать мистеру Старку сейчас — только спросить, как дела. Написать мистеру Старку — увидеть буквы на экране, зная, кто отправитель. Написать мистеру Старку — пропустить ток через сердце, что дышать невозможно, что внутренний таймер отмеряет секунды, минуты — всё кажется долго.

Питер блокирует телефон, откладывает. Ручка в пальцах не слушается — прямой линией, будто держать разучился. Буквы в тетрадке каракулями в неразборчивое складываются, отдельными словами мажутся, перечёркиваются.

Ручка вылетает из пальцев куда-то под парту, громко стучит по дереву, катится. Лектор смотрит недовольно, будто выгонит, ищет взглядом, будто чтобы запомнить.

Сердце Питера падает чуть раньше. Сердце словно опутывают цепочки чернильных строчек из-под руки мистера Старка, отпечатываются тёмным, въедаются глубже. В животе колом встаёт съеденный завтрак, окаменевшей массой царапает, разрывает, подступает к горлу. Воздух втягивается обрывками, стопорится, до лёгких не доходит.

Питер хватает телефон, словно самое время набрать экстренные службы и выслать спасателей. Чёрные точки мельтешат, клавиши видеть мешают, остаётся только вслепую по памяти жать. Телефон как раскалённый, ладони потеют, трутся по корпусу. Телефон как намыленный во влажных ладонях дрожит. Телефон как камень падает на парту, когда палец нажимает «Отправить».

На экране входящее SMS от мистера Старка, и во рту всё пересыхает. Так торопливо, словно сейчас телефон отберут, Питер читает:

«Отлично. Залетай вечером, придумал апгрейд».

Патруль проходит скомканно, Питер почти не старается, играючи пеленая угонщиков и насвистывая песенку. Ещё час выжидается с трудом, и Питер летит на Манхэттен, желая крепких снов всем правонарушителям.

Влюбился и влюбился — ну и что с того? Что с того, что сердце как на пружине бьётся о рёбра — до синяков на теле, будто импульсы в шутеры пускает — паутина без остановок, руки на автомате вперёд, вперёд.

Линия огней в окнах смазывается в фейерверки, будто дорожку красную выстилает, по которой Питер несётся, забыв о приличиях. Питер чуть не врезается в двухэтажный автобус, кувырок в воздухе — небо и земля путаются, всё не могут определиться, где чьё место. Будто мало путаницы Питеру.

Питер вваливается в раскрытое окно, чудом не падает на ягодицы, на ногах балансирует до равновесия.

— И даже не опоздал, — доносится сбоку.

Питер распрямляется, цепляется взглядом за потолок, упирается пятками в пол, вытягивается в струнку. Сердце штормом выбрасывается на песок, царапается о крупицы, сушится под солнцем, подставляясь пенной кромке воды.

Питер будто мистера Старка за щёку трогает — пальцы колет иголками. Питер будто бежит, несётся — мысли вскачь, ни одной дельной фразы или хотя бы приветствие выдавить невозможно, как ни старается. Питер оборачивается, зажмурившись, резко открыв глаза, будто готовясь ослепнуть, и улыбается. Питер улыбается уголками губ, которые тянутся, как на завязочках, к ушам, когда сердце зависает где-то у желудка, тяжелеет, по закону Ньютона стремится ниже. Питер улыбается, и улыбка буквально прилипает к губам фальшивым, недостаточным для передачи всей радости. Что мистер Старк стоит в нескольких шагах, которые сейчас преодолеть сродни полосе препятствий, а ноги увязают в застывающем бетоне. Что мистер Старк тоже улыбается, так приветливо — тепло до кончиков пальцев доходит, до покалывания, кутает в мягкое — согревает. Что мистер Старк как всегда красивый, красивее, чем на фотографиях, красивее, чем в прошлую встречу. Каждый раз мистер Старк красивее прежнего, каждый раз на глаза почти слёзы наворачиваются и голова дёргается в сторону, чтобы совсем с ума не сойти.

Сердце словно шарик на верёвочке — раскачивается, набирает амплитуду и замирает, будто хватают и сжимают в кулаке. Сердце рвётся вперёд — мистер Старк рядом, хочется ближе. Хочется ближе, чтобы в глазах сверкало, в ушах стучало, по коже молниями. Хочется ближе, а так страшно, что не справится, переполнится, зашкалит, как датчик в реанимации, длинными зигзагами разрезая чёрный экран. Хочется ближе, но с места не сдвинуться.

— У меня тут идейка, всё думал про твой костюм, — мистер Старк желания считывает, подходит так быстро, что Питер дёргается, отшатывается, как от огня, будто сам не летит всегда на него.

Мистер Старк думал про костюм — не писал целый день, не мелькал перед папарацци, не давал новых поводов для сплетен. Мистер Старк думал про костюм.

Сердце заходится в исступлении, гоняет с кровью удовольствие по организму, ритмично выстукивает: «Он думал, думал!»

Питера словно по голове гладят, ласково, нежно, что подставиться под руку хочется, прогибаться, мурчать, глаза жмуря и нос морща. Питер что-то бормочет, взглядом по лицу мистера Старка мельтеша, избегая прямого в глаза. Питер пропускает движение, в пространстве теряется, а ладонь на плече к месту пригвождает, сжимает ткань, до кости доходит, дробью отдаётся.

— В мастерскую?

Ладонь на плече остаётся, будто подцепляет, прошивает кожу толстой иголкой, нить продевает, за которую дёргает, ведёт. Питера словно по полу тащат — ноги не слушаются, подгибаются, шея назад гнётся, к руке прижимаясь всей кожей, атомами прикипая.

На голове словно змея клубком сворачивается — пошевелиться страшно, все мысли вылетают, Питера потряхивает, как кролика, заманивает, как на дно морское, чтобы оглушить, ударить пеной, ворваться солёным в грудь, разодрать глотку — всё слова не вымолвить, хватать воздух торопливо ртом. Дышать с перебоями.

Дышать. Питер с запозданием шевелит ноздрями, дуновения, запаха — ничего не чувствует. Рука оплетает по плечу так же верно, надёжно, твердокаменно. Рука к земле тянет, пришибает, что ноги еле шевелятся, не сгибаются.

— Тебе стало лучше? — Голос мистера Старка пропитан заботой, участием — не заслужено.

Питер моргает, лишь надеясь, что дрожь в плечах осталась незамеченной для твёрдой руки, как канат протянувшейся вдоль.

— Лучше? — Сердце пульсирует припадочно, в горле комок подпалённых перьев, царапающихся, размякших, что дышать невозможно.

Лучше, когда внутри всё дрожит, расшатывается до потери опоры, до потери ориентации в пространстве. Лучше, когда трепыхается на последнем издыхании, на тонкой рвущейся на волокна ниточке. Лучше, мистер Старк рядом.

— Ты в тот раз неважно выглядел. Уже забыл? Пациент здоров, — мистер Старк почти торжественно провозглашает, похлопывает по плечу и убирает руку.

Мистер Старк убирает руку — Питер съёживается, становясь меньше, вот-вот упадёт, скрутится в комочек, будто швырнули его в сугроб, подтаявший за день, схватившийся ледяной коркой с наступлением ночи.

— Дай-ка руку. — Мистер Старк подводит его как-то церемониально, придерживая за локоть, к подиуму в центре мастерской и подталкивает.

Питер чудом забирается — голова кружится, будто стоит на носочках на самом краю крыши Башни без подстраховки, к горлу тошнота подступает, сердце ухает, как перед прыжком.

Питер руку протягивает, а в центре ладони так пульсирует, будто сердце туда вывалилось. Мистер Старк держит за запястье, даже через костюм прожигает, что нервная система уже просто искрится, переполнена ощущениями.

Дубина грохочет колёсиками по полу так громко, что оглушает, будто в ушах взрывается что-то. Мистер Старк берёт с подкатившегося столика узкие пластинки металлического цвета, матовые, тонкие — шириной у́же ручки, плоские, как листок бумаги.

— Это, — он приподнимает пластинку, чтобы Питер мог рассмотреть, — это твои новые заряды для шутеров, придётся расширить браслеты, чтобы можно было носить и под обычной одеждой. А в костюм встрою. Заряд увеличен в три раза, состав паутины переработан — помнишь, ты хотел уменьшить расход? Смотри.

Мистер Старк прикладывает пластинку к запястью Питера, прижимает. Если Питер сделает вдох — сможет почувствовать этот запах, который до ручки доводит даже на расстоянии. Если Питер сделает вдох, то втянет порцию воздуха и горло расслабится, пока сдавленное. Если Питер вдохнёт — предметы в мастерской перестанут двоиться, размытым фоном рябить за плечом мистера Старка.

Питер вдыхает, фиксирует в памяти крепкие пальцы, так естественно ощущающиеся на запястье, будто всегда там были. Сердце делает кульбиты, замирает вдруг где-то на нижнем уровне, выдохшись и не в силах сделать ещё рывок вверх.

— С-спасибо, — еле вспомнив, как шевелить языком, Питер реагирует, про себя отсчитывая секунды — через сколько тепло руки исчезнет с запястья.

Мистер Старк кивает небрежно, всё говорит, говорит, как Питеру будет здорово, словно убедить его пытается. Словно Питер инвестор, которому надо максимально выгодно расписать разработки — мистер Старк презентует. Материал пластичен — не будет впиваться в кожу. Паутина такая же прочная — не потеряла свойств при переработке. В костюм ещё можно встроить датчики, и ещё, и ещё, и ещё.

Питер почти не слушает — только слышит голос, хрипотцой вибрирующий по перепонкам, что в мозгу всё свербит аж.

— А теперь опробуй, бета-версия.

Пальцы исчезают, тут же возвращаются, оплетают запястье браслетом новым, с электронным циферблатом.

— Шутер не потеряет своих функций, там маячок, навигатор и элементарное программное обеспечение, на всякий.

Питер моргает, возвращаясь в реальность. Браслет руку словно прожигает — хочется сорвать, выбросить, заменить обратно на пальцы.

— Коснись его другой рукой, запрограммирован на твой отпечаток, спандекс пропустит, — советует мистер Старк, и Питер слушается, как на автомате, даже действия не осознавая.

Из циферблата будто струйкой что-то ползёт по запястью, до центра ладони, формируясь в полоску с круглым навершием.

— А теперь выбери мишень, согни средний и безымянный.

Руку трясёт, Питер не глядя куда-то наводит — лишь бы не в мистера Старка, хотя можно прямо в него, паутиной приклеиться, притянуть.

Плевок паутины угождает прямо в макет на столе сбоку. Питер виновато дёргается, уже начиная палить извинениями.

— Да брось, всё равно переделывать собирался, — мистер Старк машет беззаботно рукой. — Режимы можно настраивать как хочешь. Покопаешься — разберёшься. Костюм оставь, завтра верну готовый.

Он отворачивается, отходит к дальнему столу, пока Питер на негнущихся ногах слезает с подиума и прячется в углу, снимая рюкзак со спины и доставая одежду.

— Как там Мэй? Устаёт на дежурствах? — Мистер Старк разворачивается внезапно, когда Питер надевает джинсы.

От резкого прямого взгляда в его сторону в штанинах путается, чуть не падает, торопливо пытается влезть бёдрами, а джинсы будто сузились — никак не натягиваются. Питер непослушными пальцами подцепляет «собачку», ширинка заедает, как назло, и, кажется, не только щёки — грудь, плечи, живот — всё покрывается стыдливыми пятнами.

— Эй? Где твой суперслух?

Питер спохватывается, глаза в пол утыкает, отвечает про Мэй — выходных хватает, чувствует себя прекрасно, да-да, обязательно передаст привет и поцелует в щёку.

— Останешься? — мистер Старк предлагает, всерьёз предлагает задержаться в мастерской, вместе корпеть над разработками и щуриться от холодного света ламп, сталкиваться руками над 3D-моделью и засидеться до самой ночи, до грозного звонка Мэй.

Сердце ноет, обманывает — бьётся так учащённо, будто всё в порядке, будто не замирало только что от каждого выдоха и звука от мистера Старка. Сердце выстукивает тысячекратное «да» дробью частой-частой, пальцы вдруг вновь гнутся легко, и телу дай волю — прирастёт, что потом за уши не оттащить, пропитается воздухом до каждой клеточки, а потом задыхаться дома без этого запаха.

— Нет, домой лучше приду пораньше — вечер с Мэй, кино, пиво, сами понимаете. — Питер натягивает футболку, наконец-то одеваясь полностью и хотя бы какие-то участки тела скрывая от опаляющего взгляда, от которого всё бурлит до пузырьков.

Сердце протестующе долбится о рёбра, рвётся, выдыхается, стопорится — почти останавливается, только подобием ритма еле трепещется.

Питер шагает, хоть как-то шагает, хотя в глазах мир темнеет, сужается, когда мистер Старк остаётся за спиной. Питер взгляд насильно отрывает, слепнет разом, идёт по памяти, по чутью. Питер воздуха полную грудь набирает, горло сжимает, чтобы не выпустить, не растерять.

В носу чешется приятным, в мозг ударяет нехваткой кислорода, Питер наощупь ударяет по кнопке, вызывая лифт. Плечи к земле клонятся, голова кругом идёт, а воздух вырывается судорожно, как в агонии, с каждым мгновением. Сердце фальшивит, не в такт бьёт, резонирует до шума, взрывающего виски. Со свистом выходят остатки воздуха, стоит открыться створкам лифта. В глазах щиплет, в груди зреет крик оглушительный, как рёв брошенного ребёнка — отчаянный, со всей этой мольбой.

— Мистер Старк, — одними губами Питер выплёвывает, роняет о металлические стенки кабины.

Сердце обиженно замолкает, от горла волны расходятся от асфиксии, будто в последнем выкрике, жалобном, требовательном — виноват, что посмел даже так.

Холодно-холодно, будто падает в бездну, прямо в лёд, вмерзая лицом за то, что осмелился, обманул. Приблизился близко, втёрся и — не сдержался.

— Давай пошустрее. — Хэппи уже стоит нервно возле машины, распахивает дверь перед носом.

Питер втягивает осторожно, помаленьку, чтобы слишком не опьянеть, запах салона автомобиля, будто только с витрины. Сердце последний раз после паузы толчком бросается в рёбра, когда Питер боком садится в автомобиль, будто вырвется и останется на асфальте у Башни. Свежий воздух прочищает лёгкие, сдувает с поверхности то, что не въелось. Пальцы дёргаются, разминаются, возвращая чувствительность. Сердце ноет, покорно стучит, гоняя кровь, чтобы вновь согреть. В животе зудит так, что до мяса ногтями пройтись хочется. Дышится легко, быстро, как с непривычки.

Хэппи бубнит что-то, в хорошем настроении, чуть ли не подпрыгивает, переключает безостановочно любовные баллады на MP3-плеере. Питер отвечает невпопад, глядит в окно, где проносятся фонари, деревья, дома, с каждым километром всё дальше и дальше от Башни.

— Дуй, пока тётя не начала беспокоиться, — машина ещё даже не успевает остановиться, как Хэппи поторапливает Питера, тормозит быстро и постукивает пальцами по оплётке руля.

— Спокойной ночи. — Питер хлопает дверью и на мгновение подставляет лицо небу, уже начинающему темнеть до серебристой крапинки.

В воздухе пахнет бесцветной травой под ногами, опадающими листьями и мелкими брызгами дождя в лицо на патрулях, влажным спандексом и будущей в скором времени индейкой по особенному рецепту Мэй. Наверное, в Башню заходить теперь лучше через дверь, чтобы мистер Старк не разорялся на лекции о скользком фасаде.

— Поторапливайся, — Мэй выглядывает из кухни, машет угрожающе лопаткой, будто это как минимум нож, с которого стекает совсем не томатный соус.

— И что все сегодня торопят.

И в голове в противовес — «останешься?», будто только там и нужен, только там и ждут. Усмешка по губам, словно стянутым сухой трескающейся корочкой, горчит на кончике языка. Питер моет руки, быстро, что брызги льются по кафелю с мыльными пузырьками, орошают футболку, зеркало. Он набирает в горсть воды с металлическим привкусом, пьёт быстро, жадно, ещё и ещё, по нёбу напоследок гоняет, чтобы наверняка смыть.

Мэй барабанит пальцами по столу, словно снова подгоняет, сама размазывает по тарелке спагетти с соусом будто без аппетита. Мэй тоже словно цепенеет в молчании, косится на часы за его спиной. Мэй нажимает кнопку блокировки на телефоне несколько раз подряд, почти без пауз, смотрит так требовательно, почти гневно, что кусок в горло не лезет.

— Я пойду в свою комнату? — Питер поднимается.

Опять обманул мистера Старка — ни пива, ни кино, ни совместного вечера с Мэй.

— Да-да, конечно, — Мэй рассеянно кивает, в очередной раз блокируя телефон, даже не пытаясь подавить разочарованный вздох.

Мэй крутит телефон по столу, будто ускоряя движение стрелок на часах по кругу, ускоряя тянущиеся слишком медленно секунды. Мэй влюблена и ждёт звонка.

Питер сглатывает этот комок, протискивая его по пищеводу вместе с ужином, чувствуя, как в животе всё спазмами сжимается, разъедает моментально подсмотренным счастьем. Питер влюблён и не ждёт ничего.

В спину Питеру — усиленное дыхание Мэй, участившийся пульс и почти сорвавшееся с губ ликование вместе с рингтоном звонка.

Сердце Мэй колотится, не щадит — Питер слышит так явно, будто прижимается ухом к её грудной клетке, где сейчас такой же тайфун, как и у него с мистером Старком. Закрывая за собой дверь в комнату, он ловит слишком ласковое, слишком игривое «Привет», адресованное кому-то на другой конец сети.

Питеру остаётся только упасть на кровать, не раздеваясь, сминая покрывало, макушкой прямо на холодную, будто сырую подушку. Мэй воркует прямо голубкой, смеётся радостно, наверняка раскраснелась вся, глаза горят. Питер прикрывает глаза, впитывая через стенку чужое счастье. У Мэй всё хорошо.

А под рёбрами где-то слева колет рваным, ржавым, ввинчивается в кожу медленно, что любой вздох с трудом. Под рёбрами сердце укоризненно выстукивает — остался бы в Башне, рядом с мистером Старком, тоже было бы хорошо. Как будто Питер не знает, что дышать забывает до чёрных точек перед глазами, язык присыхает к нёбу. Рядом с мистером Старком.

Рука сама к телефону тянется, почти вслепую по клавишам пальцы тычутся, набирая «Тони Старк». Мистер Старк «Тони» только в поисковом запросе — журналисты фамильярны, без трепета, беспардонно кличут его завидным холостяком и эксцентричным миллиардером, Тони Старком.

Сердце трепещет сладко-сладко, пальцы немеют от предвкушения — мистер Старк вчера был пойман папарацци. Сердце трепещет, взлетает куда-то к горлу, отдаётся там вибрацией, до щекотки в горле — тут же тормозит, падает камнем, стоит вчитаться.

Чёрными буквами по белому — «Тони Старк на свидании». Чёрными буквами глаза режет — «С кем ужинал Тони Старк?». Чёрными буквами расплывается в кляксы, троится, скачет по белому заголовками — «Тони Старк и его избранница».

Из груди весь воздух вырывается с выдохом — удивлённым? растроенным? отчаянным? По затылку будто ударяют — волны пульсируют, обжигают мозг, обрывают все нейронные связи. В позвоночник словно раскалённый штырь втыкают до самого копчика — не пошевелиться. Пальцы деревенеют, обрубком по странице ползают до размноженных заголовков, ещё и ещё.

Питер будто сквозь стекловату дышит — колко в носу, сухо, в горле першит, глаза не моргают — страшно.

Палец падает на экран, наугад нажимает заголовок, прогружая страницу. Мистер Старк ужинал в ресторане на пятидесятом этаже. Мистер Старк ужинал с женщиной. Мистер Старк пил с ней вино.

Мистер Старк под облаками, среди лоска и роскоши. Фото нечёткое, или в глазах уже всё-таки мокро — даже в мутном изображении видно, что улыбается, обольстительно улыбается, клонится ниже, рукой до середины стола достаёт. Или рукой достаёт до ладони женщины.

Мистер Старк и так далеко — теперь возносится выше пятидесятого этажа, выше крыши Башни. До мистера Старка рукой не дотянуться раньше — плетью висит вдоль тела, теперь руку отрубить за запретное, лишнее.

Питер вглядывается, щурится, фокус не может поймать, собрать изображение в цельное, не разбивающееся на осколки в глазах до боли. Питер склеивает себя по кусочкам, ничего ниже горла не чувствует — всё как тайфуном покрушено. Слюна во рту тонкой ледышкой гортань царапает, застревает. Сердце ещё стучит, гулко, редко, просит надежды.

Мистер Старк красивый, до прикушенной губы — красивый. Женщина сидит спиной, только затылок видно — тёмный, только локоть — тонкий, только кудри по руке — длинные.

Мэй смеётся звонко, будто рядом стоит, над кроватью склоняется. Мэй говорит много, задорно, говорит-говорит-говорит.

На Питера будто снова балки рушатся, по голове ударяют, в землю, в лужу грудью вдавливают.

Указательный палец отмирает, сворачивает браузер, быстро-быстро в журнале звонков жмёт на имя, вызывает. Сердце колотится в последнем, в надежде. Сердце будто на канате через весь Квинс летит, прямо к Башне, чтобы голос не в трубке — рядом. Что фото фейк, что это не Мэй, что «малец, ты чего удумал», чтобы руки по спине погладили, прижали так, что нос сплющился бы о грудь, в ноздрях бы хлюпало от соплей, и слёзы рекой. Сердце защемиться хочет, больше без фокусов — биться исправно будет. Лишь бы, лишь бы…

Отчаянный, бессмысленный, импульсивный звонок прерывается короткими гудками — абонент занят.

Мэй смеётся, наверняка глаза к потолку возводит, мечтательно крутит локон на пальце, на цветы периодически с нежностью смотрит, духами ещё пахнет.

Абонент занят — Питер бы не смог ничего промямлить, себя не помня от счастья, что не Мэй. Сердце толстой коркой покрывается — ни один удар до ребёр не доходит. В груди пусто.

Всё по местам встаёт так логично, до нервного скулежа, прорывающегося через губы. Прозрачный халатик Мэй, всплывший в желаниях мистера Старка так давно, ещё в самом начале, после Германии. Кружевной пеньюар несколько дней назад, цветы, дорогие духи, элитный алкоголь, ресторан, долгий разговор по телефону. Мистеру Старку всегда было интересно, в чём ходит по вечерам в квартире Мэй. Мистер Старк столько раз о ней спрашивал. Мистер Старк с самого начала приветлив, обходителен, и Мэй словно тает, как ещё губы не разболелись от стольких улыбок. Мистер Старк и Мэй. Мистер Старк и Мэй. Мистер Старк… Уравнение уж точно не для прилежного студента Паркера.

Мисс Поттс идёт с мистером Старком под руку, садится рядом, задевая его колено своим. Мисс Поттс наклоняется, подавая бумаги на подпись, и легко касается щеки. Мисс Поттс готовит завтрак на кухне в рубашке мистера Старка.

Легко быть влюблённым в семнадцать и не знать об этом, когда мистер Старк с мисс Поттс. Когда в груди сладко ноет без надрывов, а мистер Старк — как сошедшая с телеэкранов звезда, как кумир с выцветших со временем постеров.

Влюблённым быть сложнее в девятнадцать, двадцать, когда осознание простреливает, вовсю бушуют не гормоны — новое зрение просыпается, такое и пауку чуждо. Щекоткой в животе сперва отдаются прикосновения, горят уши от любой фразы, в финале сердце разрывается раз десять за встречу. Мистер Старк свободен, и доступ в Башню открыт каждый вечер.

Каждый вечер теперь Мэй будет таскать букеты, каждый выходной уходить влюблённая, каждый телефонный разговор отдавать дребезжанием в Питеровом горле, а её смех — густой пеленой по ушам. А стоит подумать, что когда-нибудь они с мистером Старком дойдут до той черты, когда Мэй начнёт перетаскивать потихоньку свои вещи в Башню… Или — ещё хуже — личный самолёт мистера Старка зависнет над Квинсом.

Легко быть влюблённым в семнадцать, нести белиберду, цепенеть от пронизывающего счастья, стоит дождаться похвалы. Сложнее знать наверняка в двадцать, вести себя хуже, чем в семнадцать, когда слова во внятные фразы не складываются. И воздуха в грудь набирается побольше, чтобы, когда в очередной раз предательски сдавит лёгкие, что вдохнуть не получится, можно было подольше продержаться. Набирать воздух так отчаянно, словно однажды из накрепко сжатых губ с потоком из самых лёгких всё-таки выплеснется «яваслюблюмистерСтарк».

Подушка пылает жаром, щёку начинает колоть иголочками, глаза сухие таращатся в темноту, отчётливо видя брошенный на письменный стол новенький шутер. Мэй была на дежурстве, мистер Старк не может без дела, надо быть в хороших отношениях с племянником любимой женщины…

Питер с шумом тянет воздух сквозь зубы, потому что горло словно перекрыто непроницаемой преградой. Питера оглушает тишина, потому что за стеной Мэй только что попрощалась — «до завтра!» — и теперь, наверное, просто сидит, мечтательно закатив глаза к потолку. Питер слышит странный звук и с трудом находит его источник, только когда вибрация по ладони оказывается настоящей — от телефона.

На экране входящий от мистера Старка, и телефон выскальзывает из мигом вспотевших пальцев. На экране входящий от мистера Старка, и Питер чуть сознание не теряет, как бестолковый ребёнок судорожно пытаясь выдернуть мобильный из складок покрывала.

— Что-то случилось? Хэппи же довёз тебя до дома. Слушай, важный разговор, перезвонил, как только освободился.

Мистер Старк оправдывается, будто провинившийся поздним возвращением в семейное гнездо супруг, прикрывающийся баром. Питеру бы уличить его, устроить сцену, но мистер Старк же не врёт. Разговор с Мэй важный, первостепенный. Может, даже мимоходом, увидев вторую линию, спросил, как там её племянник. И, получив ответ, что ушёл в спальню, успокоился, продолжив.

— Я… нечаянно, ошибся вызовом.

— Подскажи мне, с каких пор в твоём списке контактов «Чувак» рядом с буквой «М»?

Конечно, кому Питеру ещё звонить под ночь, как не Неду. Будто больше друзей нет — а ведь и правда. Можно напрямую, обалдев от собственной дерзости — терять нечего, — сказать, что в телефонной книге всего три контакта вместе с Мэй.

— Я нечаянно.

Питер надеется, что говорит твёрдо, без чувства вины, охватывающего его самого за ложь. Феерически, мистер Старк даже здесь выходит сухим из воды. Питер лишь кругом виноват, что позвонил, что соврал, что влюбился.

— Ну-ну. — По хмыканью мистера Старка сложно понять, поверил он или нет, а впрочем, у него и не должно быть поводов для сомнения. — Сладких снов, Паучок.

Питер лежит на спине где-то на грани между явью и сном и не может вдохнуть. Воздух застревает во рту, запинается о сгорбленный язык, который будто нарочно затыкает проход к глотке. На груди словно сидит тёмная фигура, давит, выбивая из лёгких остатки воздуха, зажимает нос, и Питеру кажется, что он просто сейчас умрёт. Словно кошмар из детства после впервые просмотренного хоррора, когда обливался по́том, кричал, звал маму и всё не мог проснуться.

С хрипом выходит зов о помощи, растворяется в темноте, лоб влажный, а ощущение уязвимости не было таким острым даже перед укусом паука. Сердце бьётся в конвульсиях, буквально на последнем издыхании толкает кровь.

Волевым усилием Питеру удаётся дотянуться до собственной ноги и, сгребая кожу через пижамные штаны в кулак, с силой, будто хочет вырвать кусок плоти, ущипнуть. Боль отрезвляет, отпускает, сгоняет кого-то с груди.

Питер подлетает на кровати, сгорбившись и жадно глотая воздух раскрытым ртом, пьянея от кислорода, словно в горах*.

Куда уж паучьим суперспособностям от неразделённой невзаимной любви, когда, по злой иронии судьбы, мистер Старк встречается с Мэй.

Питер должен покорно молчать, улыбаться обоим, притворяться, что не знает. Питер должен деланно изумиться, просиять, поздравить их, когда они наконец расскажут. Питер должен уйти в тень и погасить все чувства к мистеру Старку. Раньше-то было запретно, постыдно, как та самая грязная история, которую просят рассказать в игре «Правда или действие» и которая остаётся нерасказанной, незаметно для всех подменённая более безобидной. Раньше-то было нельзя, а теперь вообще с треском развалился карточный домик, и без того хрупкий.

Питеру страшно засыпать, словно опять сдавит грудную клетку, перекроет доступ к кислороду и будет колотиться в висках желание проснуться. Питеру страшно засыпать, и он ворочается на кровати, распластывается грудью, чтобы больше на неё никто не присел. Питеру страшно засыпать, но вскоре темнота комнаты смешивается со сном без сновидений.

Наутро собственная улыбка кажется кислее лимона, ещё более невыносимо смотреть на счастливую Мэй, зная причины. Мэй уходит на дежурство, и Питер готов поставить собственную жизнь на то, что к вечеру костюм будет готов.

Пар нет, видеться с Недом не хочется, коленки сами к груди подтягиваются, и можно пролежать в собственном панцире вечность, покрываясь серой пылью, и блёклыми глазами, лишёнными солнца, всматриваться в очертания предметов.

Можно пролежать вот так и больше не притворяться, не врать ежечасно Мэй, когда говорить об одном хочется. Не врать ежеминутно мистеру Старку, что руки не тянутся обнять, что щёку не колет от фантомного прикосновения скулы с щетиной, что сердце колотится так, потому что мутация. Не врать ежедневно себе, что ничего страшного. Тяжёлый камень будто тянет ко дну, в ушах закладывает от давления, и даже острое зрение не помогает. Теперь камень ещё тяжелее.

Питер, наверное, часа два, не меньше, лежит в одной позе как парализованный, даже пальцами не шевелит, тело не ломит от постоянного положения. И звонок, как и ночью, сперва чем-то нереальным отдаёт — раздражителем, нарушающим тишину. Можно притянуть телефон паутиной и швырнуть в стену. Можно, но — шутер лежит на столе.

Рука как деревянная тянется к телефону, подхватывает. Сердце на удивление спокойно — не ухает, как с высоты, колотится мерно.

На экране входящий от мистера Старка.

— Эй, костюм готов.

Можно сказать едкое, что рабочий день Мэй плодотворно сказывается на процессе в мастерской. Можно промолчать, будто плевать, будто не его костюм вовсе. Тогда мистер Старк точно обклеит его датчиками — прямо на обнажённую кожу навесит, задевая пальцами, чтобы выяснить, чем Питер болен.

И Питер поспешно, захлёбываясь словами, выдаёт самое очевидное, что может сказать:

— О боже! Правда? Так быстро, скорей бы увидеть.

И тут же прикусывает язык, потому что словно долгодействующий смертельный яд впрыскивается мистером Старком, который тут же подхватывает:

— Приезжай, сегодня же нет пар, если я правильно помню день недели?

На фоне Пятница подтверждает, что сегодня четверг.

— Я заеду, заодно завалимся за бургерами, а?

И фейерверками бы точно взорвалось, дар речи пропал, кончики ушей бы закололо от счастья — мистер Старк заедет!

Теперь Питер трёт грудь, сам себе не доверяя, что сердце всё ещё на месте, будто больше не будет шалить, обрываться на тонкой нитке. Губы сводит через полчаса от вежливой улыбки мистеру Старку, а к концу дня точно разовьётся косоглазие, потому что прямо смотреть в сторону водительского сидения невозможно. Шею как заклинивает на окно, на улице куча людей, а дорога полупустая, ровная, и они летят куда-то за бургерами.

Питер подхватывает скатывающийся с коленей рюкзак, притискивает покрепче к груди, и бегунок на молнии ледяной, словно мокрый, прокатывается по большому пальцу вверх и вниз.

— Язык проглотил? Девчонка бросила? С Мэй поссорился?

Словно палец в рану мистер Старк засовывает, раскрывает края, ковыряется.

— Язык на месте. Девчонка — сами же знаете, что её нет. С Мэй всё отлично, вам ли не знать.

Питер словно не только сам в грязи вывален — уже в мистера Старка швыряется камнями бесстрашно. Раньше хотелось такой отваги для других слов, сейчас только желчь будто выливается, лопается пузырьками в уголке губ, жжёт кожу до покраснения.

— Ясно, не выспался. — Боковым зрением видно, что мистер Старк кивает и кладёт руки на руль, хотя в этом нет нужды — Пятница превосходно на скорости лавирует с полосы на полосу. — Нечего по полночи трещать со своим хакером.

Питер молчит, хотя уже почти срывается что-то пылкое и проникновенное в защиту Неда. Вдогонку уже давит упрёк в истинной причине беспокойного сна. Сердце как-то нерешительно сбивается с ритма, с полминуты бьётся быстро-быстро, чтобы наверстать, и вновь успокаивается.

Питер молчит, хотя вопить впору от непривычного состояния. На самом деле — радоваться, что вот, может, конец? Всего-то и надо было?

Питер себе не верит, волоски на руках дыбом встают от скорой бури. Наверное, в финале сердце просто разорвётся.

Питер молчит, пока машина не останавливается, заказывает наугад что-то, кажется, гамбургер и картошку. Как на шарнирах шея разворачивается в обратную сторону, когда мистер Старк обходит машину и направляется в бургерную. Ягодицы колет иголками, пальцы словно отёкшие, челюсти до боли стиснуты. Питер смаргивает, только когда машина словно кренится в сторону от приближения мистера Старка. Быстрый взгляд на панель управления — Пятница не позволит.

Питер вновь отворачивается в окно, и это похоже на растянутое на несколько минут отрицание — своих чувств? что они закончатся? что это конец?

Нет-нет, голова отклоняется назад от движения машины и падает вперёд, лоб скользит по стеклу, прильнуть к которому хочется, охладить набитые шишки.

Мистер Старк что-то делает с телефоном, за окном сигналят машины, люди куда-то идут по улицам с пакетами, портфелями, велосипедисты едут вдоль тротуаров, а солнца почти не видно сквозь тонировку и можно без опаски смотреть — глаза не режет.

Мобильник вибрирует, и, шурша по ткани джинсов, рюкзак съезжает с коленей от ослабленной хватки, плюхается на коврик. Питер ёрзает, доставая мобильник, и уже придумывает, под каким предлогом отклонить звонок Мэй — а это она наверняка, — потому что при мистере Старке с ней разговаривать точно не будет.

На экране входящий от мистера Старка.

— Что? — Шея с хрустом швыряет голову назад, глазам с непривычки больно.

— Ну вдруг ты только по сотовой связи разговорчив?

Мистер Старк хохочет, доволен собой, аж светится. И Питер сдержаться не может, никаких усилий не хватает, чтобы остановить уголки губ, тянущиеся вверх, и вскоре и сам смеётся, хотя это ребячество чистейшей воды, даже Нед бы до такого не додумался.

Мистер Старк в отличном настроении, словно иглу с тупым концом берёт и тычет в Питера, пытаясь расшевелить. Мысли склеиваются в единую массу, густым, липким в голове ворочаются, а состоянию полнейшей апатии и безразличия даже не получается удивиться. Всплеск эмоций быстро затухает, как отсыревшая спичка пожирает язык пламени, оставляя струйку горького дыма.

Бургер как из ваты, картошка вязкостью нёбо обволакивает, кола приторным на зубах скрежещет, а мистер Старк будто из кожи вон лезет. Не в душу — не психолог в студенческом кампусе. Старается хоть как-то расшатать Питера, и рука то и дело дёргается, чтобы отмахнуться.

— Домашки много задали, — ворочает с трудом языком и лезет в рюкзак за тетрадками наконец, чтобы пресечь все попытки.

И словно как раньше — в тишине мастерской с отблеском голограмм и крышесносным запахом. И мистер Старк где-то под боком возится. Будто бы не было вчерашнего вечера.

Питер вертит карандаш в пальцах, решает уравнение, всё ищет два неизвестных, взглядом постоянно косясь в сторону мистера Старка, закопавшегося в отчётах, раздражённо листающего голограммы с графиками. Рука мистера Старка то и дело упирается в подбородок, пальцы сминают бородку, а указательный потирает область над верхней губой.

Если вдохнуть и не дышать, прислушаться, то можно различить, как скребутся по подушечкам стриженые волоски, как проходятся по тыльной стороне пальца от одной фаланги к другой.

Питер замирает и впрямь не дышит, глазами смотрит на «x» и «y», глубокими чёрточками продавленные на белом листе, и слышит выдох мистера Старка, из-за концетрации раздающийся совсем близко, будто прямо над ухом. Словно мистер Старк преодолевает в одно мгновение расстояние в десяток шагов и склоняется сейчас прямо над Питером, дышит в волосы, от чего щекотно, немного холодно и хочется плечами повести от дрожи.

Питер смаргивает двоящееся уравнение, но совершает ошибку — миллисекунды закрытых глаз хватает, чтобы в мыслях мистер Старк отодвинул столик и оказался на коленях прямо перед ним, махом расстегнув ширинку. Питер сглатывает слюну, потому что мистер Старк возле проекций шумно ругается фразами, ещё достаточно приличными для ушей вчерашнего школьника, а мистер Старк в мыслях раздвигает ему ноги шершавыми пальцами, наклоняется к бёдрам, касается подбородком, и бородка обманчиво мягкая колет.

Боковым зрением Питер видит, как мистер Старк на расстоянии десяти шагов яростно трёт ладонью нижнюю часть лица, а мистер Старк на коленях в это время целует внутреннюю поверхность бедра, прикусывает кожу, причмокивает губами и царапает до покраснения бородкой. Кожа горит, как от шлепка, мышцы сокращаются, и руки так хочется вниз опустить, пройтись по скуле ниже, к челюсти, пальцем пригладить волоски, чтобы подушечки тоже закололо до онемения.

Мистер Старк дышит тяжело — и там, и тут, Питер краснеет уже не только в области бёдер, весь алым цветом заливается, карандаш трещит в пальцах, и восхитительный звук почёсывания рукой бородки отдаётся в мозгу симфонией, к которой чуть не добавляется стон, едва подавленный плотно сжатыми губами.

Карандаш разлетается на половинки, графитная крошка падает на тетрадь и смазывается в широкую полосу, стоит Питеру смахнуть её.

— Я… Я домой лучше — там спокойнее.

Тетрадь летит в рюкзак, опускаться на корточки и ползать по полу в поисках располовиненного карандаша Питер точно не будет, пулей спешит к выходу, потому что в горле начинает привычно сжиматься. Сердце наращивает ритм, не фальшивит ни разу в знакомом такте, ноги подкашиваются. Если упадёт — доползёт до двери, но не останется здесь ни минуты.

Между лопаток свербит, волосы на затылке будто шевелятся, и даже без подсказок чутья очевидно, что мистер Старк смотрит вслед.

Вечер безнадёжно испорчен, и Питер шагает домой, сам не помня, как спустился на лифте и проскочил через вестибюль, вдыхая выхлопные газы массы машин полной грудью.

И если Мэй его спросит сегодня, чем занимался, то Питер обязательно что-то уронит на пол, переводя тему и не признаваясь ей, что был с мистером Старком. Фантазия опаляет, будто на глазах всего университета облажался с приветственной речью первокурсника. Речь была проговорена на отлично, фантазия остаётся в голове Питера, стыд никуда не исчезает.

Как от мистера Старка, Питер сбегает и от Мэй, до её возвращения чуть ли не впервые за последние годы запершись на замок и для надёжности подперев дверь стулом, хотя она никогда не входила без разрешения.

Питер подгоняет минуты до ежедневного ритуала, бесцельно слоняясь по комнате и попинывая старый сдувшийся мяч, ощущая себя не лучше.

Интернет кишит заголовками, как головы гидры разросшимися, что никакой силы не хватит бесконечно помечать новости как прочитанные. Теории наводняют сеть, Питер буквально захлёбывается ими, сотни кандидаток на былое место мисс Поттс мелькают в чужих догадках. Ни один журналист ни на шаг не близок к цели — Мэй в Квинсе, и Питер первым разгадывает этот секрет.

Хвалить себя за догадливость не хочется, как и выпускать из рук телефон, хотя глаза уже щипать горечью начинает, они как стеклянные сквозь призму правды.

Питер сворачивается в привычную позу и не спит, гадая, что ещё его организм выкинет в ответ прошедшему дню. Сердце и без того подводит, дыхание спирает, следующим откажет разум, и Питер всю жизнь проживёт овощем, пялясь в одну точку?

День за одним ползёт, клиширован до отчаяния. Мэй на дежурстве — приходит поздно, торопится закончить с ужином и броситься к телефону. Мэй выходная — пропадает на целый день, возвращается с запахом духов и вина, с неизменным букетом цветов.

Питер ест, изредка спит, в университете не слышит лекторов, отклоняет звонки Неда и на патрули не выходит дальше Квинса.

— Новый? — Что-то похожее на вспышку прежних эмоций искрит слабым огоньком в глазах, стоит увидеть за очередным ужином мобильник в руках Мэй.

— Ага. Как у тебя, только на модель новее.

Мэй как девчонка, язык только не показывает. А в руках красуется гладенький, почти не заляпанный пальцами старкфон.

Червь точит корни, изрешетив ствол, куда заливаются дожди, врываются ветра. Питер натурально вянет, и дикая сонливость от недосыпа становится причиной двух или трёх срывов с паутины, когда неправильно выстраивает траекторию. Инерции едва хватает, чтобы уклоняться от лома в руках очередных бандитов, а паутина словно становится хлипкой и натягивается, с трудом выдерживая вес машины.

День за одним ползёт, на экране нет входящих от мистера Старка, костюм на удивление ни разу не прорывается от схваток с машинальными уклонами. Шутеры работают как часы, у Мэй три выходных подряд, и после одного из них она возвращается с серёжками в ушах, убирая, будто нарочно, волосы с лица и сверкая бриллиантами.

— М-м-м, кстати. — Мэй скорее проглатывает рис, пока Питер в своей тарелке превращает его в кашу, размазывая палочками по стенкам. — Завтра вечером будь дома, я позвала на ужин кое-кого.

Сердце перебинтовано толстыми слоями, кровоточит, распаляется, в груди жжёт, из пальцев палочки вываливаются, а тарелка, стиснутая мёртвой хваткой, вот-вот разлетится в осколки.

— Это он? — Имя необязательно называть — ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Надо подыскать среди сокурсников, с кем бы снять квартиру. В идеале — перевестись в другой город, чтобы изредка приезжать раз в полгода, подгадывая момент, когда мистер Старк наверняка будет на переговорах в том же Вашингтоне или ещё дальше.

— Да. — Мэй краснеет, прячет взгляд, и блик в свете лампы от её серёжек по сухому глазу резью проходится, замирает где-то в уголке, тёплой влагой отдаётся.

Это — он. Сердце останавливается, наверное, в этот момент. Питер может, не открывая учебники по анатомии, сказать, что диагноз не сердечная недостаточность — недостаточность мистера Старка.

День наутро, как назло, солнечный, вся мебель словно отполирована — ни пылинки. И когда Мэй успела. Питер бродит по гостиной и не узнает её — словно оранжерею разбили на седьмом этаже многоквартирного дома в Квинсе. В вазах цветы свежие, будто только сорванные, а не стоят несколько дней. Один засохший, почему-то не убранный, не выкинутый — словно реликвия на столике.

Самый первый, кремово-белый, уже пожелтевший, сморщившийся. Хрупкий лепесток крошится, стоит до него дотронуться. Виновато моргнув, Питер сметает в ладонь мусор и выкидывает, словно в очередной раз предаёт Мэй, покусившись на её реликвию.

Мобильник дребезжит по столу, Питер к нему как к ядовитой змее приближается, готовый руку отдёрнуть в любой момент. Мобильник дребезжит, и это может быть Мэй с просьбой достать из шкафа бокалы и натереть. Мобильник дребезжит, и Питеру не кажется — на экране входящий от мистера Старка.

Нажать на «Ответ» кажется невозможным, будто этим разговором пустится ток по сердцу, запустит, чтобы вновь колотилось, сбивалось, захлёбывалось и в итоге разорвалось в ошмётки.

— Давненько ты не забегал. — Смешок бархатом ложится в ухо, было бы приятно до мурашек, если б пронзительный тонкий звон, как от ультразвука, не ввинчивался в перепонку.

— Как-то не пришлось. — Питеру кажутся собственные губы сухими — такими же, как лепестки первого букета Мэй, шелестящими, рассыпающимися.

— Жди в гости, и пусть Мэй только попробует опять подложить мне свой кекс.

Питер открывает рот, чтобы выкрикнуть на грани, почему они приедут не вместе. Питер открывает рот и втягивает словно раскалённый воздух. Но на другом конце линии уже гудки.

Ладони трут лицо, будто от разогрева к щекам вернётся человеческий румянец вместо земляного цвета. Ладони трут лицо, словно так можно выдавить все мысли, которые роем встревоженных ос жалят бесконечными иглами.

Питер накрывает на стол, хотя Мэй и не просила. Сам мысленно у самого себя просит хоть чуточку сил, чтобы выдержать.

Стук двери как звук прорыва дамбы. Каблуки Мэй молоточками стучат, отдаваясь новой волной боли. Мужское дыхание шумит, приподнимает волоски на коже, и…

Голова трясётся, словно вода в ухо попала и надо её вылить, чтобы лучше расслышать. Глаза моргают, будто это поможет слуху. Ноздри втягивают воздух, как у гончей, чтобы почувствовать новый запах парфюма… мистера Старка?

Сердце, как назло, оживает, чуть с ног не сбивает отдачей стука по рёбрам, будто само в первую очередь вылетит навстречу. Питер почти врезается в косяк, выдыхая и приглаживая волосы. Улыбка сама собой складывается, щёки аж ноют с непривычки.

— Ну привет, Питер.

Хэппи чешет затылок, неловко протягивает руку и так переминается с ноги на ногу, будто ему тесно в коридоре. У Мэй в руках очередной букет, и рука Хэппи пахнет, без сомнения, им. А где-то со стороны лица Мэй — парфюмом Хэппи. Помада на губах Мэй свежая, только что нанесённая.

Если Питер подпрыгнет — то прямо сейчас проломит черепом потолок, махнув сразу на крышу. Распирает, потряхивает, хочется Хэппи обнять до хруста, Мэй — расцеловать. И наложить Хэппи полную тарелку финикового кекса и хоть сию минуту дать благословение племянника. Да что угодно!

Питер хохочет сам над собой, над всеми мыслями, над апатичным состоянием — хохочет. Кажется, Мэй и Хэппи на него смотрят как на придурка. Кажется, он и впрямь наконец сходит с ума, потому что теперь к обеспокоенным лицам аккурат посередине добавляется лицо мистера Старка с приподнятыми бровями.

Питер хохочет, аж икает, словно пыль судорожно дёргающимися плечами стряхивая. В другой город хотел переехать!

Но мистер Старк даже после усиленного моргания не исчезает, стоит совсем рядом с Мэй и — вдруг приобнимает её, а она даже не отодвигается. И Питер совсем не знает, что и думать, ситуация доходит до абсурда, накалена до предела, а никто, кроме него, об этом и не знает.

— М-м-мистер Старк? Вы?..

Питер щипает себя за ногу. А вдруг вот — третья стадия? Мозг отказывает, подкидывает пёстрые картинки, и вот-вот всё лопнет как мыльный пузырь.

Если это в итоге всё-таки окажется мистер Старк, Питер даже не знает, к какому врачу обращаться. Если это в итоге — мистер Старк, Питер может смело снимать все обязанности Человека-паука, поскольку чутью больше доверять нельзя. Если это мистер Старк, то кто в конце концов знает, почему от лица Мэй пахнет Хэппи? Девчонки в университете даже к друзьям-парням прижимаются щекой и грудью, позволяя себя обнять.

Улыбка стухает, сводит лицевые мышцы, которые колет, будто от инсулинового шприца.

Мэй благодарит за накрытый стол, порхает по кухне, включая духовку и разогревая мясо. Хэппи открывает бутылку вина. Мистер Старк бросает пытливые взгляды в сторону Питера, впрочем, пока что никак не комментируя его припадок смеха в прихожей.

Питер чувствует себя как следователь, ведущий особо опасное дело, когда садится за стол. Одно уравнение, одна Мэй, два неизвестных. И Питер словно знак вычитания: Мэй минус Питер равно Тони Старк. Или Хэппи.

Мэй и неизвестные будто не торопятся проливать свет, болтают о чём-то далёком, сливающимися голосами гудят в голове. Как мячик на тоненькой верёвочке, сердце отскакивает, подлетает, тут же падает — и по кругу, разгоняясь.

На мистера Старка в этот раз смотреть приятно, словно он только шагнул за порог мастерской, едва успев помыть руки и обуться. Такой мистер Старк привычен Питеру и любим по-особенному. Такого мистера Старка прятать только в мастерской и не показывать никому, а потому хочется спеленать Мэй и Хэппи паутиной да оставить в гостиной. Подпереть руками голову и любоваться-вздыхать на мистера Старка.

Мэй поднимает бокал, фокусируя внимание Питера на себе. От торжественности момента он всё ждёт, что Мэй вдруг постучит столовым прибором по бокалу, поднимая тост.

И стоит ей раскрыть рот, как вдруг начинает Хэппи:

— Вы — наши самые близкие люди. И мы рады сообщить…

— Я уж думал, никогда не дождусь. Вы как подростки, в самом деле. Даже он, — кивок головы в сторону Питера, — не додумался бы до такого.

Сердце ликует, поёт, отпускает всё напряжение. Пальцы дрожат, и впору порадоваться, что Питер ещё не успел поднять бокал. Питер не слушает мистера Старка — чуть ли не впервые в жизни, — выпав напрочь, отказываясь поверить до конца. Питер не слушает Мэй, которая обрывает мистера Старка, что-то говорит своё. Питер не слушает Хэппи, вдруг накрывающего ладонью руку Мэй.

Питер не удивится, если выглядит как полный идиот. Остаётся лишь надеяться, что широкую улыбку Мэй и Хэппи спишут на свой счёт.

Мясо играет на языке сотней вкусов, рецепторы просто зашкаливают, Мэй и Хэппи удивительно гармонично смотрятся. Только в ухе аж свербит, постоянно бросать взгляд на мистера Старка вбок.

Вечер можно бы назвать семейным, уютным, о чём ещё мечтать, если мистер Старк сидит с ним за одним столом. Можно украдкой представить картинку, как было бы: «Мэй, Хэппи, знакомьтесь — это мой любимый человек». Весь вечер украдкой касаться ноги мистера Старка, передавать соль, задерживая соприкосновение пальцев. Воровать у него из тарелки лучшие куски мяса и запечённые брокколи, на возмущение отвечая, что мистер Старк всё равно не любит овощи. Но мистер Старк любит овощи. И всё ещё остаётся мистером Старком, не самым подходящим бойфрендом для Питера, по мнению Мэй. А Питер остаётся Питером, не самым подходящим бойфрендом для мистера Старка, по мнению мистера Старка.

— Паучок, проводишь?

Сердце протестует, отсчитывает минуты, которых ещё полно для продолжения идеального вечера. Но мистер Старк утирает рот салфеткой и встаёт из-за стола.

Питер плетётся за ним и очень хочет, чтобы прямо сейчас случилось какое-нибудь инопланетное вторжение, чтобы мчаться в костюмах наперерез врагу, внутри взрываясь от голоса в динамике.

Они спускаются молча по лестнице под унисон голосов соседей из-за закрытых дверей. Питер вдруг обнаруживает себя под боком у мистера Старка, почти интимно вжимаясь в него плечом. Хвала короткой футболке, натянутой с утра, потому что по коже словно искры пробегают, стоит проехаться на излёте по руке мистера Старка.

На улице вечер и ветер, холодом залезает к плечам, теребит волосы.

— Что положено в этом штате за взлом чужой истории поиска?

— Что?

Что-то смутное, нечёткое маячит на горизонте, Питер даже почти видит это отражение в зрачках мистера Старка, но до понимания ещё далёк.

— Ты раз десять чуть не угробил себя на вечерних вылазках, — мистер Старк загибает пальцы. — Ни разу не позвонил, даже дурацкого «привет, как вы?» в SMS не отправил. О, и ты помнишь, как отреагировал на апгрейд?

Костюм? Питер и впрямь словно в тумане помнит тот вечер с бургерами, уравнениями и фантазиями. По крайней мере, как получил из рук мистера Старка костюм и что сказал — точно нет.

— Словно воды в рот набрал, кивнул и принял с таким лицом, будто вот-вот разревёшься. Что я должен был думать? Плохая компания? Спиртное? Смертельная болезнь? Наркотики?

— Мистер Старк!

Питер всё равно в историю более стыдную влип, но почти оскорбляют подозрения во всех смертных грехах. Будто мистер Старк всё самое дурно пахнущее перероет, пытаясь докопаться до истины. И не найдёт.

— Поэтому мне пришлось отключить у Пятницы режим морализатора и подключиться к твоему телефону.

Калейдоскопом кружатся все ночи, когда потирался о кровать, рассматривая фото мистера Старка, как выдыхал имя — иногда беззвучно, иногда — в полный голос, если Мэй на ночном.

— В переписки не залезал, всё стало почти очевидно, когда увидел количество просмотров страниц с моей якобы новой пассией. Ещё более очевидно почти чистосердечное признание — твоя дрожащая тушка до момента, как не было без официоза объявлено, кто кавалер Мэй.

Мистер Старк делает паузу, прищуривает глаза и приспускает очки с носа, чтобы ни один выдох Питера не пропустить. Питеру кажется, что они на Аляске, что на улице не ветер — пурга, и облачко пара вырвется изо рта.

— Я… Я думал, что это вы с Мэй. Она с цветами, подарки, свидания… А что я должен был подумать?

Питер не хочет кричать. Не может даже, горло будто севшее, поджилки трясутся, но последнее вырывается почти в истерике, когда застигнут врасплох.

— Вот как.

Мистер Старк отодвигается и плечи будто распрямляет, сдёргивает очки, а из глаз пропадает что-то близкое и знакомое. Питер кусает губы, бегает взглядом, пытается вспомнить — что-то такое он видел в своём отражении. Как назло, мысли ускользают, мгновение потеряно.

— Ну, ты можешь быть счастлив. Узником кексов Мэй, надеюсь, пожизненно становится Хэппи.

— А кто это был? — Питера подстёгивает, как на адреналине, будто летит с высотки, до последнего не выпуская паутину, будто стена соседнего здания всё ближе и осколки вопьются во всё тело, разрывая в лохмотья костюм. — Кто это был с вами?

— Всего лишь возможный кандидат на место Пеппер. Не в том смысле, — с раздражением тут же поясняет. — Пеппер окончательно начинает новую жизнь, и Старк Индастриз в ней больше нет места. А эти журналисты раздули. И ты не лучше.

Мир трясётся перед глазами, и, только вдруг оперевшись на забор вокруг газона, Питер понимает, что его разрывает. Что буря настаёт и вот что именно сейчас…

— Боже, я думал, что умру после этой статьи.

Не те слова выскакивают к ногам мистера Старка, не тот смысл, опять не тот. Питер пытается остановить трясучку, обхватывает себя руками и идёт на ещё один заход:

— А если бы это оказалась Мэй, я бы точно умер.

Вновь не то, мистер Старк, кажется, хмурится. Зубы стучат, прикусывают язык, словно чтобы отрезвить. Питер набирает побольше воздуха, зажмурив глаза.

— ПотомучтоялюблювасмистерСтарк.

В тишине слышно, как мистер Старк сглатывает, как шуршит его одежда, ткань трётся о ткань — он меняет положение. Мимо со смехом проходит шумная компания, на седьмом этаже Мэй, наверное, соприкасается бокалами с Хэппи. Журналисты облажались во всех смыслах, да и Питер не лучше.

Мистер Старк втягивает воздух, готовится что-то сказать, и Питер по одному раскрывает глаза, чтобы теперь полноценно собрать всю картинку фееричного в железобетонности аргументов разговора о том, почему им следует забыть об этом признании.

Раздаются шаги, и Питер по этому звуку раньше, чем зрением, определяет, что мистер Старк двигается, приближается неумолимо, чтобы…

Пальцы касаются щеки, гладят. Ноздри жадно раздуваются, а стоит мистеру Старку начать-таки говорить, у Питера в животе будто что-то спиртное разливается, опьяняет от этого голоса:

— Питер, боже, ты?..

И словно все суперспособности наконец-то возвращаются в полном объёме, Питер ловко выцепляет вновь мелькнувший отголосок своих чувств в зрачках мистера Старка. И натурально задыхается, вот теперь точно сипит:

— И… вы?

Мистер Старк тут же выпрямляется, неуловимо оказывается на расстоянии пяти шагов, будто подальше от Питера. Как загнанный зверь, взгляд мечется, и губа подрагивает.

Восторг захлёстывает — да сколько же сегодня ещё эмоциональных перепадов! Питер делает движение, но мистер Старк выбрасывает ладонь, останавливая:

— Так. Даже не думай. Остынь. Давай не будем идти на поводу твоих гормонов и прислушаемся к великому голосу разума?

— Мистер Старк, я его слушал несколько дней, чуть не спятил. Я в другой город хотел переехать, чтобы не мешать вам с Мэй, представляете, — вдруг доверительно выскакивает со смешком.

Ладонь мистера Старка ложится на плечо, поглаживает, и от этого скулить как щенку хочется, щекой распластаться, зажимая, чтобы не ускользнула больше.

— Ты всё-таки решительно ничего не понимаешь.

— Я вам не пара, да? — Питер подытоживает отсутствие прямого ответа на свой вопрос.

И что, что отголоски какие-то различил только что. Как можно всерьёз подумать, что мистер Старк может испытывать к нему хотя бы треть столь же сильного любовного интереса? Даже сердце у него не колотится, как у Питера — за шумом в ушах и вовсе не различить.

— А теперь вижу, что точно нет. Эй, пройдёмся?

Вечером идти по Квинсу бок о бок с мистером Старком почти похоже на предел мечтаний. Если бы разговор не был столь фатальным, вернее его исход.

— Дело не в том, пара, не пара. Вопрос: имею ли я право даже подумать, немыслимо!

Мистер Старк ни единого шанса не оставляет, закрывается, будто, повернувшись профилем к Питеру и избегая прямого взгляда, ему становится проще рассуждать.

— Вопрос: хотите ли подумать?

Питер не слышит свой голос, надеется, что издаёт не писк и ведёт себя хотя бы не как девчонка, которую отшивает самый популярный парень на потоке.

— Ты считаешь, кого-то волнует, чего я хочу? Будет ли это волновать Мэй?

— А Мэй есть о чём волноваться?

Питер останавливается, вынуждая и мистера Старка тоже, будто секретное оружие найдено и можно хоть так опять обескуражить, чтобы проболтался о чём-то важном.

— Многовато признаний для одного вечера? — мистер Старк отшучивается, расстёгивает пиджак и вскользь поглядывает на часы, хотя Питеру ли не знать, что точное время всегда транслируется Пятницей в линзах очков.

— Хорошо.

Питер кивает, и его словно к земле тянет, потому что его чувства оказываются не просто безответны — в прямом смысле. Никак не прокомментированы, будто и не говорил ничего, будто не вынашивал два года — в последние месяцы чаще — этот момент. Готов был услышать что угодно: «Паучок, найди кого помоложе», «Паучок, я не самый удачный объект для влюблённости» и ещё кучу всего, мягко, но настойчиво показывающего, что точно не вариант. Вместо отговорок мистер Старк юлит, будто перепугался до жути тем, что Питер на секунду допустил мысль о взаимности.

— Хорошо. Если вы так не хотите говорить об этом, то давайте забудем, что я сказал. Я, наверное…

Питер уже начинает разворот, пряча резко повлажневшие глаза, как мистер Старк ловит его руку. Ладонью прямо по голому локтю. Тело во всю чувствительность нервы обостряет, устремляет концентрацию туда, где ладонь держит кожу. Питер словно кипит, задыхается, потеет мигом. И все цвета приглушаются, запахи и звуки не чувствуются в полной мере от кинестетического восприятия.

— Давай ты всё хорошенько обмозгуешь. Я не мастак таких разговоров. Так что подумай ещё раз, что несёт за собой твоё признание.

Язык чешется выкрикнуть в спину, что пищи для размышлений маловато. Что чего ждать от человека, не зная, что он чувствует. Что мистер Старк всё ещё мистер Старк, ни на дюйм не стал ближе.

О чём думать, если его даже отшить поленились, не сказав самое простое «нет».

Питер слоняется по комнате, будто это его привычный метод борьбы с бушующими эмоциями. Раньше легко, когда думать не надо, — взлетел меж небоскрёбов на паутине, проветрил голову. Теперь в памяти перебирать по крупицам диалог, искать крючки, за что зацепиться, чтобы окончательно не сорваться.

Наташа фыркает, говоря, что мозг они делят пополам. Брюс сокрушается, что с ним мистер Старк так в мастерской не запирался. Стив говорит, что они засиделись и Питеру бы домой.

Мистер Старк словно всегда сдвигает все проекты, латая прорехи, пичкая костюм по самое не могу новыми примочками. Мистер Старк по вечерам смотрит с ним фильмы, ругается на сюжет, закатывает глаза на псевдофантастику и делит пополам последний кусок пиццы.

Мистер Старк отмечает странное состояние, взламывает телефон и беспокоится лишь о том, что является нежелательной для Питера кандидатурой в кавалеры Мэй. Мистер Старк не говорит «нет».

Питер разжёвывает мысли, впору их на листочке уже записать, сгруппировав в два столбика. И в столбике с минусами только тот факт, что мистер Старк не бросается ему тут же на шею после признания.

Что-то неуверенно щекочет в животе, предвкушение охватывает каждую клеточку, вносит сумятицу. Ночь тянется слишком долго, вновь сна ни в одном глазу, и Питер отсчитывает минуты до того, как ранний визит окажется уже достаточно приличным.

В автобусе толкаются, притискивают к поручню, и, упираясь лбом в жёлтый пластик, Питер как никогда уверен в своём успехе. Только бы мистер Старк не сбежал. Только бы не уехал в другой штат. Только бы не закрыл доступ в Башню.

Доступ в Башню открыт, мистер Старк на жилом этаже, как сообщает Пятница. Сердце отсчитывает каждый пролёт, цифры на табло сменяют друг друга слишком медленно. А звук открывающихся створок звучит так, будто он сорвал джекпот.

— М-м-мистер Старк? — Питер молится изо всех сил, что его отчаянного, почти неслышимого шёпота на максимальной громкости, которую он сейчас может издать, будет достаточно, чтобы мистер Старк не сбежал от разговора самым неизящным способом, улизнув прямо в окно.

Сердце колотится, как в припадке, ноги еле двигаются в крадущемся шаге, хотя Пятница уже давно наверняка доложила, и Питеру бы ускориться, чтобы успеть. Но секунды тянутся, как первый экспериментальный образец состава паутины, и в холодный пот бросает, стоит только замереть перед очередным поворотом в сторону лаунж-зоны. Надо было всё-таки в окно, чтобы не дать возможности обоим отсрочить, избежать, потому что крамольная мысль о побеге юркой змейкой в клубок сворачивается даже в голове Питера.

Мистер Старк вырастает прямо перед Питером, будто успел изобрести за ночь телепорт, и остаётся только порадоваться, что применил его для неожиданного появления, а не скрылся на другом континенте.

— Ты не Паучок, а улитка — поседеть можно, пока ты дойдёшь.

Мистер Старк разворачивается спиной, машет рукой неопределённо в сторону, что можно расценить, скорее, как жест последовать за ним. Питер покорно слушается, взглядом прикипает к обтянутым рубашкой лопаткам, к гордо параллельному потолку затылку — а кому больше нужен разговор, что он аж как на каторгу тащится, сейчас проклиная себя за очередную поспешность и импульсивность.

— Ну? — Мистер Старк останавливается прямо посередине комнаты, где солнечные лучи с четырёх сторон встречаются, слепят глаза до слёз.

Питер изгрыз уже все губы и душу, не успевает вовремя среагировать и влетает от резкой остановки носом прямо в щёку мистера Старка, кончиком почти оцарапавшись о щетину.

— Решил сразу к делу?

Мистер Старк приподнимает бровь таким отточенным движением, что Питер залипает на идеально уложенные волоски — что в этом человеке может быть неидеально? — чуть ли слюни не пускает и теряет слова, разбегающиеся в голове, как россыпь шариков.

— Нет-нет, боже. — Питер сглатывает накопившуюся слюну, которая и правда вот-вот струйкой скатится с уголка рта. — Простите, чёрт. Я не хотел, вернее хотел, но не так, не сейчас, возможно, позже, намного позже. А сейчас хотел поговорить с вами. Чёрт.

— Пока трещишь только ты. — Мистер Старк отодвигается.

И досада опаляет ресницы Питера стужей от такого приёма. И если уже сейчас слова звучат так нелепо, желания и эмоции, бурлящие в голове, выливаются во что-то такое несуразное, вызывающее лишь ухмылку, то что Питер получит, если отважится вслух произнести: «Я всё-таки хотел бы, чтобы вы не забывали»?

Питер остро чувствует свою нелепость и неуклюжесть: стоит в клетчатой рубашке поверх футболки в растянутых джинсах и стоптанных кедах прямо на роскошном ковре напротив лощёного мистера Старка; краснеет, не может выдавить больше ни слова, споткнувшись о чёткое осознание тщетности всех надежд. И горько-горько становится мигом. Питер кивает сам себе и отступает, обратно спрячется в раковину в Квинсе под тёплое одеяло на кровати, с телефоном с фотками мистера Старка. И даже дрочить будет теперь неловко, раскрыв секрет, получив что-то неуловимое, смутно похожее на вероятность счастливого финала и разбившееся почти сразу же.

Питер кивает как болванчик, делает ещё шаг, не в силах развернуться, в очередной раз оторвать взгляд от мистера Старка, как и многими днями раньше, и вновь уйти из Башни.

Сердце замедляется, и в груди так больно, и кислород першит в носу, забивается, не проходит в лёгкие. Если грохнется сейчас, расшибив лоб, — вот точно будет позор, потому не позволяет себе расклеиться, мужественно отходит, взглядом старается не выдать, как же не хочется уходить.

— Ты куда собрался? — Мистер Старк дёргается, и что-то такое мелькает в его взгляде, будто Питер и впрямь уже начал заваливаться, только падает не на пол, а с крыши Башни без шутеров, спиной вниз.

Похожий взгляд был после парома. И, опустив глаза чуть ниже, Питер вдруг видит пальцы правой руки, плотно окольцевавшие запястье левой. И в голове что-то щёлкает, и Питер окончательно понимает, всё понимает. И это излишнее волнение мистера Старка за него, и новую модель веб-шутеров, и новый состав паутины. И лёгкий разрыв с Пеппер, хотя Наташа с Клинтом чуть ли не пылинки приготовились сдувать с мистера Старка, будто он, как доктор Беннер, мог озвереть от любого хлопка. И этот тёмный тяжёлый взгляд, который на сердце давил, сжимал его, как в кулаке, выкачивал воздух из лёгких. И — усмешки, жестикуляцию, придирки. Всё понимает.

— Что? — Наверное, озарение на лице Питера слишком очевидно, потому что не проходит мимо мистера Старка. — Я начинаю всерьёз опасаться за твоё психическое состояние, Питер, какого хрена ты сейчас лыбишься, словно…

Договорить ему не даёт сам Питер, рывком бросившийся вперёд, изо всех вновь появившихся сил, сжавший так, что почти слышит хруст косточек, стискивающий, сминающий, дай волю — приподнимет его над полом.

Поцелуй смазанный в щёку — как всегда хотелось — по колючим волоскам. Лихорадочно, словно вот-вот оторвут, покрывает скулу, доходит до губ, аккуратно в краешек.

— Я так понимаю?.. — Мистер Старк не отодвигается, даже не думает, взгляд плавит до полной капитуляции.

Тёплое дыхание прямо напротив губ, чувствительность бьёт тревожные сигналы, заходится, сердце бьётся легко, словно насмешливо.

— Я хочу попробовать.

Питер заканчивает фразу уже в поцелуй, когда мистер Старк заполняет всё пространство, выбивает почву из-под ног, лишает зрения. Сердце жадно впитывает будто новый приток крови, пьянеет. Питер чувствует только руки на пояснице, грудью — сердце мистера Старка и теряется в чужом ритме.

Быть влюблённым в мистера Старка сложно, когда поцелуй прервать почти невозможно, отодвинуться — кощунственно, не потянуться ещё за одним — аморально.

Мистер Старк лучше воздуха — мозг перенасыщается кислородом, горят сигнальные лампочки от перегрузки энергосистемы. Мистер Старк так обнимает, будто он тут со сверхспособностями — каждая косточка хрустит от объятий. Мистер Старк целует так, что можно умереть. Потом воскреснуть, конечно же, вновь и вновь целуя, задыхаясь, подставляясь под ладони.

— Со мной будет сложно, — оторвавшись, выдыхая в лицо, пьяно, загнанно, глазами так поблёскивая, что в эту темноту упасть не страшно.

— Как будто мне до этого легко было, — Питер фыркает, пальцами левой руки оглаживает его ушную раковину, в жёстких прядях уложенных волос путается.

— Мэй устроит взбучку. — Мистер Старк целует в скулу, отклоняет голову, прижимается к линии подбородка.

— У меня… к ней… тоже претензии, — Питер еле выдыхает, воздуха набирает побольше в лёгкие, чтобы не потерять сознание прямо тут.

— Я… — Мистер Старк выпрямляется, отодвигается на шаг, руку оставляет на плече Питера.

Будто удерживает не его от повторения начатого. Себя удерживает, потому что пальцы подрагивают, комкают рубашку. Питер не сможет сдержаться, сдержать, не хочет — и ноги становятся будто чужими, подгибаются, по пяткам бегут иголочки от упора.

— Я не смогу тебя отпустить.

Питер налетает, чуть на пол оба не падают. Руки друг другу мешаются, а голова идёт кругом, и Питер уже сбивается со счёта в поцелуях. Первый, за ним следом второй, третий, пятый — мистер Старк не планирует останавливаться.

Мистер Старк его не отпускает ни сегодня, ни завтра. Врут без зазрения совести Мэй, отключают будильники. Питер всё равно тетрадки для лекций оставил в Квинсе. Новая помощница мистера Старка — Меган — звонит, Питер ревниво жмёт на «отбой». Хэппи звонит — мистер Старк даёт ему отгул на неделю.

— Отличное решение, как отвлечь внимание Мэй.

Питер потягивается, смотрит влюблённо, всё ожидая, что сердце от счастья вот-вот разорвётся. Мистер Старк зевает, щёлкает его тут же по носу, сгребает, наваливается.

— Отличное решение, чтобы отвлечь меня от всех самых важных и нудных дел на свете.

Дразнится, подзадоривает, щекочет за бока, кусает чуть ниже ключицы.

Питер стонет, запрокидывая голову, будто требует. На деле — своих желаний не знает, хочется, чтобы везде трогал, целовал.

Мистер Старк отдрачивает, чуть прокручивая кисть, и Питер стонет, жалея, что лежит не на животе. Так бы можно было зажать между зубов подушку, уже не привыкать. Теперь стонет во весь голос, неумело дёргает бёдрами. Мистер Старк негромко смеётся, вдруг опускаясь ниже. Вдруг раздвигая колени.

Как в самой грязной, постыдной фантазии — бородка щекочет кожу, хочется толкаться со всей отдачей мазохиста, чтобы кололось. О таком и не мечталось — мистер Старк проводит языком по всей длине члена, жмурится, как большой кот. И Питер сам закрывает глаза, морщится, чтобы устоять. Чтобы не посмотреть снова вниз и не сгореть от стыда.

Мистер Старк заглатывает, и когда головка тычется в его глотку, Питера будто прошивает. Будто подбрасывает пружинами на кровати, и удивительно, что мистер Старк не давится. Сглатывает, стискивает горлом, и, наверное, такими звуками Питер до смерти перепугает Пятницу, и она отправит целый отряд службы спасения. Остаётся надеяться, что не всю команду Мстителей.

Мистер Старк глотает, будто все силы высасывает — Питер ни единой клеточки не чувствует, всё удовольствие — во рту мистера Старка.

Когда звёздочки перед глазами своё отсияли и наконец тухнут, возвращая очертания предметам, Питер видит мистера Старка. Совсем близко. Лежит головой на его груди, гладит вокруг соска и смотрит своим невероятным взглядом, что Питер почти возбуждается заново.

— Мы не слишком торопимся?

— Два года.

Питер напоминает, поднимая руку, прямо по его щеке мажет, мистер Старк улыбается. Невероятно.

— Два года ходил и мечтал? Точно, как я мог забыть.

— Сами-то.

— Остаётся быть благодарным, что ты держался и не набросился на меня…

— Мистер Старк!

Мистер Старк выпрямляется, оказывается нос к носу, целует, целует, целует. Пальцы на ногах поджимаются, и хочется просто утонуть в мягкой простыне, когда в неё вдавливают. Когда мистер Старк трётся всем телом так, что Питер в струнку вытягивается — получить сполна от этого, по максимуму.

— Может, хотя бы в этой плоскости — Тони?

— То-они-и! — Когда пальцы проводят по тазовой косточке, колено вновь раздвигает ноги.

Когда, наверное, тысячный поцелуй по счёту заставляет глаза вновь закрыться, и мышцы Тони под руками Питера напрягаются.

— То-они-и! — Когда пальцы растягивают, трогают изнутри, Питер не чувствует ни капли стыда, разводя ноги ещё шире, ёрзая навстречу.

Когда глаза открыть — страшно. Но до скручивающейся в животе спирали хочется посмотреть, как Тони чуть опускается, придерживает за бёдра, приставляет головку.

— То-они-и! — Когда толкается, а смотрит так, что и слов не надо.

Смотрит так, что никаких сомнений — тоже мечтал минимум два года, с ума сходил, грыз себя, еле руки отрывал, превращая всё в невинные касания. Смотрел, а хотел видеть вот так. Питер сцепляет лодыжки за спиной Тони, подмахивает, будто на волнах качается. А сердце от счастья — вот сейчас разорвётся.

Сердце не разрывается ни когда Тони ускоряется, протаскивает по простыне так, что Питер затылком в стену долбится. Сердце не разрывается, когда Питер сжимается весь, прикусывает губу и между их животами становится мокро.

Сердце не разрывается ни когда приходится покинуть Башню. На переднем пассажирском, а Тони всё руку от его колена не отнимает и целует в Квинсе так, что папарацци вот-вот уже приедут, заснимут, и Мэй точно убьёт.

На губах по вечерам улыбка. Google давно не открывается, Тони лично обновляет коллекцию Питера фотками, умудряется сделать селфи на совещании.

Тони пишет:

«Ну и скукота эти совещания».

Вдогонку:

«Я соскучился. Завтра?»

Добивает селфи в Башне:

«Буду ждать».

Питер засыпает, прижимая к груди телефон с открытым, засмотренным до дыр фото.

С Тони сложно. Не сходить толком на свидание. Они только раз выбираются в ресторан на крышу, открытый для них одних. И, судя по усердию персонала, Тони выложил за это маленькое состояние. Кино по-прежнему только в Башне. Питер ходит в футболках Тони, вспоминает рецепты Мэй. После пары сожжённых индеек и сработавшей системы пожарной сигнализации Тони машет рукой и заказывает ужин.

С Тони сложно. Уходить от него вечерами — сложно. Размыкать объятия, всё думать — вот этот поцелуй последний, ну вот этот теперь точно, всё, этот. Прятать собственные щёки от Мэй, зацелованную шею.

С Тони сложно. Скрываться от Мэй, уже позже, научившись готовить, оставаться на ужин, потом на очень поздний ужин. После парочки завтраков Питер думает, что уже пора.

— Эй, не волнуйся. Как взрослый и ответственный человек, весь удар приму на себя. — Тони подцепляет его подбородок, когда они сидят в машине, будто с каждой проходящей минутой растёт шанс, что Мэй вдруг будет невероятно счастлива.

— Как будто я не взрослый.

— О да, ты это доказывал весь месяц, напомнить все прогулянные пары и пропущенные совещания?

— Мы друг друга стоим.

Питер выдыхает и выходит из машины, Тони следом, касаясь его пальцев своими. Питер хватается за его руку, расцепляя перед дверью квартиры.

Мэй уже накрыла на стол, Хэппи открывает бутылку вина. Будто дежавю. Только в этот раз другое признание. Питер скрещивает пальцы, чтобы всё обошлось так же бескровно и удачно.

Тони вдруг прямо под столом сжимает его колено — пора.

— Мэй, тут такое дело. Я люблю Питера, и так уж получилось, что он меня тоже. Короче, мы уже месяц…

Питер не слышит окончания фразы. Не слышит, что отвечает Мэй, как вскакивает, разлив вино, Хэппи. Питер сворачивает шею, во все глаза смотрит на Тони. Не только Мэй получает сюрприз, не только она обалдевает от новости.

Тони любит Питера. Сердце сжимается крепко-крепко. И наконец расслабляется.