Archive of Our Own

Олег перешагивает порог палаты и застывает. Сердце после бесконечно длинных лестничных пролетов и потасовки с охраной в коридоре стучит быстро, гулко, сильно, словно хочет ребра проломить. 

Впрочем, назвать «охраной» тех жалких увальней — ужасно им польстить. Олег раскидал всех четверых как котят. Сердце сходит с ума совсем не поэтому. 

Он пытается сделать глубокий вдох, чтобы выровнять дыхание, но легкие не слушаются — будто, наоборот, сжались, выдавили из себя весь воздух. 

Олег понимал, что его ждет за стенами психиатрической лечебницы, но знать и видеть своими глазами — чертовски разные вещи. 

Сережа лежит в смирительной рубашке, туловище и ноги привязаны к основанию и изножью отодвинутой от стены кровати. 

Сама по себе картина не шибко ужасающая — Олег видел и раз в десять хуже, — но осознание, что перед ним не кто угодно, а Сережа , бьет под дых. 

Олег и не помнит, когда последний раз что-либо так сильно выбивало из колеи. Чувствовать это странно и непривычно. 

Он отмирает, когда в динамике в ухе раздается обрывистый голос диспетчера, отдавший приказ группе «Бета», и проходит вглубь палаты, останавливается в шаге от кровати и напряженно всматривается в бледное лицо. 

Сережу держат как особо буйного — больших психиатрических познаний для этого вывода не требуется, — но сейчас тот не шевелится, даже взгляд не скашивает на звук шагов. Лишь безотрывно смотрит в потолок. 

— Ну привет, дружище, — тихо произносит Олег, внутренне кривится от того, насколько по-дурацки это звучит спустя столько лет разлуки, и подходит ближе. — Пора выбираться отсюда. — Сережа не реагирует. — Серый, ты меня слышишь? 

Он склоняется над кроватью, ловит абсолютно незаинтересованный, остекленевший взгляд, но ничего не происходит. В голубых глазах нет даже искорки узнавания. Видимо, накачан седативными под завязку. 

Олег матерится сквозь зубы и принимается срезать крепления к кровати. На доли секунды подвисает, решая, стоит ли вспарывать смирительную рубашку, и, поморщившись, убирает нож. Хуй знает, что будет, если препараты перестанут действовать до завершения операции. 

Сменная Сережина одежда, которую Олег забрал из их квартиры на Петроградке, бесполезно лежит в рюкзаке за спиной. 

Он мысленно подбирает слова, собираясь заверить, что все будет хорошо, он не причинит вреда, скоро вытащит отсюда, но Сережа не меняется в лице ни когда Олег заставляет того принять сидячее положение, ни когда осторожно берет на руки. Легкий-то какой, господи. Олег сглатывает подкативший к горлу липкий ужас, выходит из палаты и бросает ждущему у двери Максу: 

— Доложи диспетчеру, что мы выдвигаемся. 

На безучастно уткнувшегося лбом ему в плечо Сережу Олег старается не смотреть. 

На бурлящие злость и желание перерезать глотки абсолютно всем, кто причастен к Сережиному состоянию, Олег не реагирует. Не время. В приоритете — вывезти Сережу в безопасное место, а потом уж можно вернуться и не оставить здесь ни ебаного камушка.

Они покидают лечебницу, не встретив сопротивления. Вероятно, дополнительной охраны здесь нет, а те молодцы, с которыми пообщался Олег, еще не оклемались. 

Олег забирается с Сережей в вертолет и думает: как-то слишком просто. Обычно за таким следует огромная задница, нахуй перечеркивающая весь план. Чуйка подсказывает, что этот раз исключением не будет. 

Олег не в курсе, сколько действуют подобные препараты, но все это — определенно выбивается из первоначального плана. Пересекать границу с таким Сережей нельзя, поэтому он распускает почти всю команду и вынужденно задерживается вместе с Сережей и Шурой на перевалочном пункте дольше, чем на пару часов. 

Вот тебе и задница, Волков. А может, это только цветочки. 

Ну ничего, такую задержку Олег при разработке путей отступления учел. 

— Слушай, ты не думал, что он все, совсем того? — спрашивает Шура среди ночи прямо перед лежащим в постели Сережей, даже не потрудившись позвать Олега в коридор. — Вдруг он не под колесами, а просто, ну… типа овощ? 

Олег взглядом дает понять, что обсуждать это не намерен, и выпроваживает к чертям Шуру из комнаты. 

Он увидел репортаж про подготовку к судебному процессу спустя пять месяцев после ареста — непростительно долго. Но все же не настолько, чтобы так сильно опоздать. Нет. 

Сколько из этих пяти месяцев Сережу держали именно в дурке?

Олег запрещает себе об этом думать, вот только под утро ничего не меняется: Сережа даже не спит — лежит на боку и тупо пялится в стену. Олег заглядывает тому за плечо чуть ли не каждую четверть часа, пока сам не отрубается прямо за столом на стуле. Поверх личного дела Сережи, которое он выкрал из кабинета Рубинштейна. 

Шура будит его хлопком по плечу. 

— Ты б хоть связал его, а? — хмыкает тот. — Прирежет тебя, пока спишь, а следом и меня. 

— Ты уж определись: овощ он у тебя или маньяк, — Олег растирает выпекающее лицо и подходит к кровати. 

У Сережи глаза наконец закрыты, дыхание слабое, но ровное. Кажется, спит. Это ведь хорошо? Черт знает. Олег с трудом удерживается от порыва убрать с лица спутанные рыжие пряди.

Это желание ощущается странным и далеким, словно из другой жизни. Олег смутно помнит, каково это — ласково касаться Сережи. Помнит, но почти уверен, что разучился.

— Ты будто сам репортажи про него не смотрел, — фыркает Шура.

Олег ничего не отвечает. 

Смотрел, конечно. Все до единого, как только добрался до точки с выходом в интернет. Смотрел и не мог поверить, что это взаправду. 

Олег думает: все не должно было закончиться вот так. Но почти сразу же понимает, что сам себе врет. Примерно к этому оно и шло, вот только он предпочел сделать вид, что не замечает. 

Он ушел, прекрасно понимая, какой хуевый конец может быть у этой истории. Просто в тот момент было так удобно засунуть голову в задницу и сделать вид, что подобный расклад — паранойя, всего лишь один из десятка вариантов развития событий, и то — наименее вероятный. 

Олег решил тогда: Сережа справится. И, кажется, сам себе поверил. 

Сейчас Олег знает, что все это — чушь собачья и оправдания. Расклад был вполне реалистичным. И последствия у Олега перед носом. 

Вот и делай с этим что хочешь, Волков.

Правда в том, что Олег понятия не имеет, как действовать дальше. Чистые паспорта со дня на день будут на руках, нужные люди подкуплены, следующий перевалочный пункт в Сирии подготовлен, команда ждет отмашки. Но как реализовывать план с таким Сережей, Олег не представляет. 

Не знать, как действовать, ему не нравится. Еще больше не нравится тупое ощущение беспомощности. 

Он решает подождать, но проходит ночь, и на утро не меняется абсолютно ничего. 

Злость на ублюдков, которые довели Сережу до такого, становится почти невозможно игнорировать. Как и страх, что Шура прав и Сережа больше никогда не станет прежним.

Олег не завтракает — мутит, кусок в горло не лезет, — собирается и едет в ближайший город пополнить запасы провизии. Черт знает, насколько придется тут задержаться. 

Он срывается обратно, как только получает от Шуры емкое: «Очнулся». 

Олег с остервенением вдавливает педаль газа и проклинает себя всеми возможными словами. Нужно было отправить на вылазку Шуру, а самому остаться сидеть возле Сережи. Вот кретин!

— Блядь, ну ты еще медленнее не мог? — раздраженно, с нервозными нотками в голосе шипит Шура, когда он влетает в комнату. Олег хмуро смотрит на вытащенный из кобуры пистолет, и Шура клацает языком. — Я, по-твоему, должен был безоружным с ним сидеть? Может, спиной еще к нему повернуться? 

Олег отмахивается и шагает в сторону кровати. Сережа сжался у стены, притянув колени к груди, смотрит себе под ноги и дрожит. 

Олег чувствует мазнувшую изнутри ярость. Хочется кого-то ударить. 

Хочется кого-то убить. 

— Что произошло? — резко спрашивает у Шуры. — Ты его напугал? 

— Да я, бля, ниче не делал, отвечаю! Он сам подскочил, сел, начал какую-то хуйню нести. Таблетки все просил, — Шура дергает плечом. — Может, у него ломка? Наверняка его и наркотой до кучи пичкали. 

Олег делает еще один шаг, и Сережа съеживается, прячет лицо в коленях и стискивает руки в кулаки, поджимает пальцы ног. 

— Пожалуйста, не надо, — едва слышно шелестит тот, — я не хочу. 

— Не буду, — машинально срывается с языка. В груди больно екает. Олег присаживается на корточки и медленно кладет руки на край кровати. — Я ничего не буду делать, обещаю. Все хорошо. — Он ждет, но Сережа головы не поднимает, лишь судорожно выдыхает и не то мычит, не то скулит. — Посмотри, пожалуйста, на меня. Серый? 

Сережа дергается и затихает. Будто колеблется пару секунд, затем переводит на него взгляд и отшатывается, с глухим стуком прикладывается спиной и затылком о стену. 

— Нет… Нет-нет-нет, — в ужасе тараторит Сережа, весь подбирается, почти скидывает с кровати одеяло и снова подается назад, упирается в стену с таким безысходным видом, словно предпочел бы раствориться в воздухе, а не сидеть сейчас перед Олегом. — Прекрати, я больше не хочу, нет! Нет! 

Олег едва сдерживает болезненную гримасу и, примирительно подняв руки, отодвигается назад. Рассчитывал на более теплый прием? Идиот. Он и не надеялся, что Сережа его так легко простит, но все же… Реакция напрягает. 

— Ты меня узнаешь? — на всякий случай спрашивает он.

Хрен пойми какой расклад лучше: что Сережа не сумел его признать или что признал и до такой степени не хочет видеть. 

Сережа всхлипывает, прижимается к стене и отворачивает голову, будто Олег тому к лицу, блядь, горящий факел подносит, потом смотрит Олегу за спину и умоляюще хрипит: 

— Прошу, дайте таблетку, не оставляйте меня с ним! Мне нужно!.. Пожалуйста, прошу, пожалуйста, — чуть не плачет тот и зажмуривается, мелко трясет головой. — Уходи, уходи! Зачем ты мне это показываешь? Уходи. 

Олег растерянно моргает. На языке вертится с десяток вопросов, но он стискивает зубы, поднимается и осторожно отходит к противоположной стене.

— Можешь идти, — Олег кивает Шуре, — дальше я сам.

Шура скептично хмыкает. 

— Ствол принести? 

— Вы… вы тоже его видите? — торопливо спрашивает Сережа. 

Олег оборачивается. Сережа глядит на Шуру широко распахнутыми, нездорово блестящими глазами. 

— Кого? — Шура нервно усмехается. — Если этого, — Олег краем зрения улавливает жест в свою сторону, — то да. Если кого-то еще, то извиняй, нас тут всего трое. Слушай, — Шура подшагивает к Олегу, — Волк, не нравится мне это все. Его не просто так не в СИЗО, а в дурку определили. 

Шура говорит что-то еще, но Олег не слушает. Сережа смотрит с такой ядреной смесью испуга, боли и непонимания, что в груди невыносимо стягивает — не получается толком вдохнуть. 

Олег делает пару шагов обратно к кровати и замирает, когда видит, как Сережа снова вжимается в стену.

— Ты думаешь, меня здесь на самом деле нет? — тихо озвучивает он неожиданную догадку. 

Сережа на мгновение выглядит сбитым с толку, затем испускает невеселый смешок и морщится. 

— Ты умер, Олег. Конечно, тебя здесь нет. 

Олег сглатывает. Он ведь передал весточку. Не сразу после инсценировки смерти, но как только выпал шанс сделать это беспалевно и не подставить Сережу под удар.

— Почему ты так решил?

Сережа облизывает потрескавшиеся губы, запрокидывает голову и смотрит куда-то в потолок. 

— Гром показал мне извещение о смерти. И… — Сережа прикрывает глаза. — Я помню, как получил его в прошлом году. Вспомнил. Поэтому перестань. Перестань-перестань-перестань, — зажмуривается крепче, отчаянно мотает головой и добавляет едва слышно: — Оставь меня в покое. 

Гром — фамилия всплывает в памяти, — майор, который вел Сережино дело. Какое еще нахер извещение? Олег же еще два с половиной года назад убрал Сережу из контактных лиц. А даже если и было извещение — он ведь предупредил Сережу и даже получил в ответ сухое: «Ок». 

От Сережи ли? 

Черт возьми. Олег устало трет переносицу и поворачивается к Шуре. 

— Подожди снаружи.

Шура сверлит его недоверчивым взглядом, но все же выходит и прикрывает за собой дверь. 

Олег снова опускается на корточки возле кровати и произносит как можно мягче: 

— Серый, это ошибка. Я жив, видишь? — он протягивает руку, предлагая коснуться, но Сережа отодвигается к изголовью и поджимает губы. — Я умер не по-настоящему.

Вранье. Изнутри Олег сдох уже давно. Но сейчас не об этом. 

Сережа рвано выдыхает, сползает чуть ниже, с измученным видом опускает подбородок на металлическое изголовье кровати. 

— Зачем ты снова это делаешь? Я больше тебе не поверю. А если и поверю, — Сережа скашивает взгляд наверх, — какой теперь от этого прок? 

Олег не уверен, что Сережа разговаривает с ним. Даже если и с Птицей, то все равно — сплошная бессмыслица, Олег не понимает, о чем, блядь, речь. От отчаяния хочется впечатать кулаком в стену, но это только напугает Сережу сильнее. 

Сережа тихонько скулит: 

— Уходи… — жалобно, с надрывом. У Олега сердце кровью обливается. Тянет послушаться, лишь бы Сереже стало спокойнее. Олег уже почти встает с пола, но Сережа добавляет: — Тебя здесь нет. А я их всех убил, — тот вдруг приподнимается и с размаху прикладывается лбом об изголовье. — Убил! — Олег не успевает перехватить, и тот ударяется о перекладину еще раз. — Это сделал я, я! Они все мертвы! — от истошного визга нутро леденеет. 

Сережа брыкается в Олеговых руках, заряжает ему затылком в нос и громко воет. 

— Сережа! Сережа, пожалуйста! — Олег с трудом того скручивает, подминает под себя. — Ты меня слышишь? Успокойся, прошу тебя. Все в порядке, ты в безопасности. Слышишь?!

Шура врывается в комнату, матерится и тут же куда-то исчезает. Олег не успевает среагировать, потому что Сережа — на чистом адреналине, не иначе — почти сбрасывает его с себя. Олег со сдавленным шипением вдавливает Сережу лицом в матрас и лихорадочно соображает, что дальше. 

Пиздец. Просто пиздец. 

В Сережином крике уже не разобрать никаких слов — это настоящая истерика, и Олег ничего, блядь, не сможет с этим сделать. Никак не переубедит, не успокоит. 

От безысходности хочется зарычать. Нельзя, не время.

— Ну-ка дай, — пыхтит над ухом Шура, чуть отодвигает Олега, — держи его вот так, — задирает рукав Сережиной футболки и вгоняет в плечо шприц.

Олег ошалело наблюдает за движением шток-поршня. 

— Это что? 

— Реланиум, — Шура вытаскивает шприц и выпрямляется. — Хорошо, что Славик нам свой волшебный сундучок оставил. Ты ток не отпускай: эта штука не сразу действует, — Шура клацает языком и смотрит под ноги. — Да где этот блядский колпачок? 

Сережа под ним все еще извивается. 

— Это транк? 

— Ага, — Шура пинает ножку кровати. — Ну и хуй с этим колпачком, — переводит задумчивый взгляд на Сережу и вздыхает. — И на кой черт ты его из дурки забрал? Ему рил помощь нужна, его не по приколу держали же. 

Олег до боли сжимает челюсти. 

— Ему там нихуя не помогали. 

Что бы с Сережей в гребаной психушке ни делали, тому явно стало в сто крат хуже, чем… Олег сбивается с мысли. Чем когда? 

Он виделся с Сережей последний раз почти четыре года назад, но это не значит, что все это время тот оставался в таком же состоянии, что и тогда. А если Сережа действительно свихнулся и Олег прервал лечение? Вдруг теперь станет хуже? 

Сережа затихает окончательно — дышит шумно и часто, но не шевелится. Олег аккуратно слезает с кровати и переворачивает Сережу на спину. Взгляд голубых глаз мутноватый, но не настолько бессмысленный, каким был в дурке. 

Олег, наплевав на Шуру за спиной, тихонько поглаживает Сережину руку. Как много дряни тому успели вколоть за минувшие месяцы? 

— Прости, — шепчет Олег, чувствуя себя отвратительно виноватым. — Я… Тебе нужно было успокоиться. 

Сережа скашивает на него взгляд.

— Я всех их убил, — бормочет Сережа и прикрывает глаза. Слипшиеся, влажные ресницы мелко подрагивают. Олегу хочется вытереть с Сережиных щек дорожки от слез, но он крепче сжимает пальцы в кулак. — Я помню. Помню... 

Шура присвистывает и, судя по шагам, отходит к двери. 

— Волк, серьезно, вернул бы ты своего друга врачам, а? Для его же блага. Ну, и для нашего. 

Олег не оборачивается и не отвечает. Безотрывно смотрит на неестественно-бледного Сережу с красными пятнами на щеках и шее и с рассеченной об изголовье бровью. 

Он прислоняется спиной к основанию кровати и роняет голову на колени. Пытается проанализировать услышанное, но тщетно: в голове неприятная пустота, мысли ускользают. 

Олег сидит так очень долго, вслушиваясь в ровное дыхание Сережи. Когда темнеет, стелет себе на полу возле кровати одеяло с подушкой. Оставлять Сережу одного не хочется ни на секунду. 

Он просыпается от звука шагов, но не успевает сесть — его придавливает тяжестью чужого тела обратно к полу. В горло упирается что-то острое. Лезвие бритвы? Нож? 

Олег рефлекторно сглатывает и смотрит на забравшегося на него Сережу. В лунном свете цвет лица кажется особенно нездоровым и пугающим. 

— Ну здравствуй, — Сережа коротко, жестко улыбается, и Олег понимает: не Сережа. — А ты не шибко торопился нас вытаскивать. 

Олег медленно выдыхает. 

Птица смотрит внимательно, пытливо, затем склоняется ниже, и кончики волос касаются лица Олега. 

— Дернешься — перережу горло, — тихо обещает тот. — Готов проверить? 

Пульс разгоняется моментально. К привычному адреналину от близости смерти примешиваются радость и облегчение. То, что хоть одна часть Сережиного сознания его узнала, вселяет надежду. 

— Я тебя понял, — хрипло сообщает он, не решившись кивнуть. — Что дальше? 

Птица зло усмехается, но молчит. Мелькает мысль, что тот сам не знает, что дальше. Хотел бы убить — уже убил бы. Впрочем, так сделал бы Олег, а Птица… Тот любит помолоть языком. 

— Как всегда, самый бесстрашный, да? — издевательски тянет Птица и кривляется, обиженно надувает губы. — Ты бы хоть ради приличия охнул или вздрогнул. 

— Прости, что-то не в настроении представления разыгрывать. 

— Мне просто интересно, — медленно говорит тот и проводит языком по верхней кромке своих зубов, — на что ты рассчитывал? Спасешь нас — и я осыплю тебя благодарностями, все прощу и забуду? — Птица растягивает губы в недоброй усмешке. 

В горло сильнее вжимается лезвие, и Олег с трудом давит инстинктивный порыв попытаться сбросить с себя Птицу. 

И усмехнуться . Не от услышанного, конечно, а потому что он может за секунду обезвредить Птицу, и это жалкое лезвие ему не помешает. Олег поджимает губы, запрещая себе улыбаться. Опять же — не время, Птица не оценит.

— Я ни на что не рассчитывал, — отвечает он, прекрасно понимая, что ему наверняка не поверят. — Приехал, как только узнал. 

Птица медленно кивает.

— Самый доблестный, — произносит обманчиво ласково и проводит ему пальцем вверх по виску, зарывается пятерней Олегу в волосы, — самый благородный и надежный. — Хватка становится жестче, у корней волос больно стягивает. — Поделиться с тобой секретом? — Птица наклоняется ниже и зло цедит прямо в ухо: — Чтобы оставаться в курсе изменений в нашей жизни, не нужно сваливать на ебаные контракты. 

Птица выпрямляется и смотрит прищурившись, с презрением. Олег проглатывает бесполезное «прости» и прикрывает глаза. 

Если бы он знал, чем все обернется, он бы никуда, черт возьми, не уехал. 

Опять вранье . Блядь, Волков, можно хоть самому себе не врать? Заебало.

— Хотя знаешь, прирезать тебя будет слишком милосердным подарком. — Олег снова смотрит на Птицу. Тот криво улыбается. — Хочу, чтобы до тебя дошло. 

Вспыхнувшая ярким светом люстра за спиной Птицы ослепляет. Олег зажмуривается и слышит резкое Шурино: 

— Слез с него, живо. 

Лезвие дергается, и на секунду Олег почти уверен, что Птица вспорет ему горло, пока никто не отнял эту возможность. 

Ему почти хочется этого, он даже может не сопротивляться. 

Но если он сдохнет, кто поможет Сереже? Так себе план, Волков. 

— Ты че думаешь, я тя не пристрелю? Да как нехуй делать, так что слезай давай. — Судя по голосу, Шура приблизился. Птица колеблется несколько секунд, но все же убирает руку от Олегова горла, а в следующую секунду исчезает и тяжесть тела. — Ну вот, псих психом, а подыхать не хочется, да? Молодец. — Олег щурится и видит, как Шура за волосы оттаскивает Птицу на кровать, второй рукой прижимает тому к виску беретту. — Без фокусов, ну. 

Птица шипит, хватается обеими руками за изголовье, переводит взгляд с беретты на Шуру, потом на Олега. Голубые глаза прожигают ненавистью. 

— Волк, сгоняй за реланиумом, — бросает Шура, не глядя на Олега. — Ящик за диваном. 

Лицо Птицы искажается смазанной эмоцией — на мгновение тот кажется пиздецки напуганным, но тут же скалится и смотрит с еще большей злостью. Жмется к стене и с затравленным видом мечется взглядом с Шуры на Олега, будто никак не может решить, кто первый из них бросится в атаку. 

У Олега от этой картины и шумного загнанного дыхания Птицы до отвратительного больно, мерзко щемит в груди. 

Какого хрена он Птицу жалеет, непонятно. Олег уверен, что Сережа оказался в этой точке повествования именно Птицыными стараниями.

— Не надо, — прочистив горло, произносит он. — Спасибо, дальше я разберусь, — поднимает с пола кухонный ножик и протягивает Шуре. Олег сам виноват: проебался, не осмотрел должным образом периметр. Расслабился . С Птицей расслабляться никогда нельзя, не нужно было об этом забывать. — Обыщи дом и убери все, что может сойти за оружие. 

Шура косится на него как на умалишенного, забирает нож, явно хочет возразить, но недовольно дергает головой и молча выходит из комнаты. Дверь оставляет открытой. 

Олег медленно двигает стул от окна к кровати и садится в паре метров от Птицы. Тот наблюдает за ним, кажется, не мигая. Дышит все еще часто и поверхностно. 

— Успокойся, — как можно мягче говорит Олег и выставляет перед собой руки в примирительном жесте. — Никто здесь не собирается причинять тебе вред. Я хочу поговорить. 

Уголок потрескавшихся губ Птицы дергается в полуусмешке. 

— Ну еще бы. Все этого хотят, — Птица испускает короткий истеричный смешок. — Дай угадаю: с Сережей диалог не задался? — улыбается шире, касается языком верхнего левого резца. — Рассказать, что с ним там делали? Точнее, с нами , но тебе до этого дела нет, так что ладно — пусть будет «с ним», — Птица склоняет голову набок, и волосы завешивают половину лица. — Давай расскажу, — с энтузиазмом предлагает, почти просит тот, — чтобы ты понял: нормального диалога у тебя с Сережей больше не получится. 

Слышно, как Шура поочередно дергает кухонные ящики, гремит посудой. Птица скашивает взгляд за спину Олега и снова улыбается — довольно и жутко. 

— Выбросьте хоть все — не поможет. Зубами вас вскрою, — доверительно шепчет тот. 

Изнутри обжигает предвкушением. Хочется ответить на вызов, мол, давай, рискни. Олег себя одергивает. 

Что за хуйня, Волков? Вконец ебнулся? 

Следом накрывает раздражением. Надо разобраться, что с Сережей и чем можно помочь, а Птица театральщину разводит. Олег рывком придвигает стул и упирается коленями в кровать. Птица даже не дергается. 

— Заканчивай с представлением, хорошо? — Олег подается вперед и смотрит исподлобья. — Рассказывай давай. Все: и про Чумного доктора, и что там сделали с Сережей. И какую роль во всем этом сыграл ты. 

— О, не переживай, — Птица взбудораженно сверкает глазами и облизывается. — Твой вклад в эту трагичную историю тоже немал. 

Серый забирается с ногами рядом на кровать, откидывается спиной на стену и, закрыв глаза, смеется над Олеговой шуткой — громко, заливисто, весело. Красивый. Очень красивый. Олег ловит себя на этой мысли и хочет отвернуться, но перестать смотреть не получается. 

На каждом этаже общаги им налили разного по чуть-чуть — Олег явно перебрал. Он косится на зажатый в руке пластиковый стаканчик с шампанским и думает: «Не выпью больше ни капли», но Серый вдруг вскидывается, перелезает через него к подоконнику и делает радио погромче. 

— С Новым годом! — улыбается Серый, когда смолкают куранты, и призывно поднимает стаканчик. 

Олег сдается и легонько стукается своим. Ладно, один глоток и… До конца не сформировавшуюся мысль вышибает из головы, потому что Серый торопливо отпивает из своего стаканчика, придвигается ближе и целует. 

Олег застывает и собирается отпрянуть — Серый тоже перебрал, еще сильнее него, — вот только тело не слушается, губы сами собой приоткрываются, неловко отвечают на поцелуй. 

Он как из-под толщи воды слышит перебиваемую помехами новогоднюю песню из динамиков радио, треск салютов за окном. И оглушительно громкий стук собственного сердца — кажется, стучит прямо в горле. 

Серый останавливается, шумно выдыхает в губы и прижимается горячим лбом ко лбу Олега. Один из салютов взрывается совсем близко, аж оконная рама со стеклом дребезжат. Олег вздрагивает и открывает глаза, готовый либо выслушать сбивчивое: «Прости, я не хотел», либо выдать это самому, но Серый крепко хватает его за шею обеими руками и целует так напористо и голодно, что у Олега моментально голова идет кругом. 

Он мечтал об этом со средней школы, когда впервые проснулся среди ночи в горячем поту и с мокрыми трусами — кончил от одного лишь невинного приснившегося поцелуя с лучшим другом. Мечтал и знал: Серый ни за что, Серый никогда!.. Да и Олег не посмеет. Даже не даст повода заподозрить. Пиздец же. 

А теперь Серый сам целует Олега рьяно, мокро, требовательно. Пальцами комкает ворот его футболки, зарывается в волосы на затылке, притягивает к себе, а затем вообще — перекидывает ногу, забирается к нему на колени, прижимается так близко, так хорошо и волнительно. У Олега встает моментально, и, прежде чем он успевает среагировать и испугаться, Серый надавливает ладонью Олегу на грудь, заставляя прислониться спиной к стене, и бесстыдно трется задницей о напряженный член. 

Пиздец, просто пиздец. Олег беспомощно стонет в поцелуй и жадно хватает носом воздух, когда Серый лезет ему под футболку. 

Кажется, еще немного, и он кончит прямо так, не снимая штанов, — от жаркого дыхания у шеи, от рук Серого на боках и груди, от щекочущих лицо мягких, пахнущих персиковым шампунем волос. 

Серый отстраняется, устраивается на его бедрах удобнее, и Олег ловит взгляд. Не Серого. Внутри все леденеет. 

Нет. Нет-нет-нет. 

Олег трезвеет за доли секунды, резко отшатывается и бьется головой о стену. Улыбка на лице Птицы застывает и через мгновение исчезает. Тот смотрит потерянно, хмуро, со смесью раздражения и то ли непонимания, то ли обиды. 

— К-какого хрена? — вырывается у Олега, и он наконец отмирает, высвобождает ноги из-под Птицы и вскакивает с кровати. 

Хочется сгрести Птицу за грудки, встряхнуть и проорать в лицо: «Ты совсем, сука, охуел? Зачем ты это сделал, зачем?!», потому что это уже ни в какие ворота, так, блядь, нельзя, он… 

Олег смотрит на Птицу в бешенстве и испуге и чувствует, что задыхается от накативших эмоций. Отстраненно подмечает, что подрагивают пальцы на руках, — да его всего потрясывает. 

Птица сжимает в кулаках покрывало и сверлит Олега нечитаемым взглядом снизу вверх. 

— Какого хрена что? — едко чеканит тот. 

Олегу чудится, от напряжения сейчас зазвенит в ушах. Картина перед глазами опасно смазывается, и он, закусив щеку изнутри, отворачивается, впирается помутневшим от непрошеных слез взглядом в украшенное жиденькой мишурой окно. Грудную клетку так сдавило, что тяжело сделать нормальный вдох, но Олег честно старается. 

— Сам знаешь, — зло выдыхает он, не решаясь обернуться. 

Это подло, мерзко, низко. Это, блядь… за гранью. 

Птица молчит, и бесконечно долгие секунды тишину нарушает лишь «Новогодняя» Дискотеки Аварии. Затем Птица хмыкает — громко, выразительно, надменно — и роняет пренебрежительное: 

— Ты драматизируешь. 

Олег разворачивается на автомате и резко подшагивает, не до конца понимая, чего хочет: вжать Птицу в стену, ударить, просто припугнуть? 

У Птицы ни единый мускул на лице не дергается. 

Это смешно. Вернее, смешон Олег, потому что оба знают: он на Птицу руку не поднимет. Тупо не сможет, тело-то Серого. И лицо, блядь, лицо тоже Серого, хоть взгляд голубых глаз — абсолютно другой. Как, черт возьми, Олег не заметил? Обычно спутать их сложно. 

— Не смей, — нависнув над Птицей, рычит он. Тот издевательски дергает бровью, мол, побольше конкретики. Олег до боли сжимает пальцы в кулаки. — Не смей притворяться им. 

Птица яростно сверкает глазами из-под челки и улыбается.

— Я не делаю ничего, что не захотел бы сделать он. Просто у меня… — тот скользит задумчивым взглядом Олегу за плечо и манерно клацает языком. — Духу побольше. 

Ложь. Птица врет почти постоянно. 

«Он этого хотел», — сказал Птица, когда Олег спросил в шестом классе, почему Федька из параллели, подговоривший ребят устроить им темную, обжег руку, схватившись за тряпку, которую кто-то вымочил в кислоте. Олег не уверен, что Серый мог о подобном даже подумать. 

Конечно же, Серый ничего такого не хотел, сидел, прикрыв ладонью рот, пока в ужасе выслушивал Олега. 

Тогда Олег пообещал Серому, что сделает все на свете, лишь бы сдерживать выходки Птицы. 

Любые выходки. 

Олег снова отворачивается и стискивает зубы. Сдерживать — ага, конечно. Да что Олег может? Он даже не понимает, какого черта Птица это сделал. Хотел задеть Олега, создать проблем Серому? Все сразу? 

От выпитого и от тяжелых мыслей начинает гудеть голова. 

— Не смей, — глухо повторяет он. 

«Не смей портить ему жизнь», — вертится на кончике языка, но Олег не решается договорить. 

У Серого впереди — амбиции и головокружительный успех. И пьяные поцелуи тайком с лучшим другом явно в эту картину мира не впишутся. 

— Ты сам этого хочешь, — отрезает Птица. — Что, скажешь нет? 

— Нет, — твердо отвечает он. 

Не так уж сложно, если мысленно задать правильный вопрос. 

Вместо «Хочешь ли ты, чтобы Серый тебя поцеловал, Волков?» нужно спрашивать: «Хочешь ли ты испортить Серому жизнь, Волков?» 

Нет. Конечно, нет. 

— Лжец, — выплевывают ему в спину. — И трус. Как ты умудрился собрать в себе два самых ненавистных мне качества, Волков? — удивляется Птица с нехорошим весельем в скачущем голосе. 

Олег выходит из комнаты с чувством абсолютной беспомощности.

Птица ядовито бросается общими фразами, уходит от ответов на конкретные вопросы. Из непродолжительного и не особо результативного разговора Олег выуживает лишь то, что похоронку получил Сережа, а дополнительную весточку от Олега — Птица; что их в дурке пытали и ставили над ними эксперименты; и что Сережи по сути больше нет. 

Во всем случившемся, со слов Птицы, виноват Олег. 

Надо бы нормально разозлиться и напомнить тому, что это не Олег нацепил на Сережу маску Чумного доктора, а потом позволил Грому упечь в дурку. Вот только Олег прекрасно знает, что часть правды в словах Птицы есть. 

Огромная , блядь, часть.

— Ну что? — Птица довольно скалится. — Как теперь будешь спать по ночам с осознанием, что просрал все на свете, включая своего ненаглядного Сереженьку? 

Олег давно уже спит нормально только на таблетках, поэтому, если уж совсем откровенно, вряд ли что-то кардинально изменится. Какое бы дерьмо ни случилось, таблетки свое дело сделают. 

Он задумчиво смотрит на Птицу и решает, что церемоний достаточно.

— А тебе как спится, родной? — с издевкой зеркалит он. — Ты ж у нас прям дохуя полезного для Сережи сделал. Вон как жизнь его проапгрейдил — закачаешься. 

Птица мгновенно вскидывается. 

— Я был с ним каждое чертово мгновение с тех пор, как ты нас бросил! — цедит сквозь зубы, сверля Олега злым взглядом. — Я сделал все что мог, чтобы защитить его! А что сделал ты? Где ты вообще был, а?! 

Олег дергает плечом, пропуская упрек мимо ушей. Хватит с него самобичевания. Перед Птицей он оправдываться уж точно не будет. 

— В гробу я видал такого защитничка, конечно. 

Лицо Птицы на мгновение перекашивает сложно читаемой эмоцией, от которой в груди Олега что-то екает. Затем тот снова смотрит с чистой яростью. 

— Достаточно, — жестко отрезает Олег, когда Птица раскрывает рот, явно намереваясь разразиться новой тирадой. Тот почему-то слушается и молчит. — С тобой мне больше говорить не о чем.

Птица вдруг снова меняется в лице. Олег понятия не имеет, что творится в рыжей башке, но тот ненадолго подвисает и глядит в стену растерянно. Затем Птица усмехается и качает головой.

— Очень печально это знать, потому что большего тебе и не светит.

— Да-да, слышал уже, — отмахивается он и зовет Шуру из соседней комнаты. 

Шура понятливо приходит с уже набранным шприцем. В этот раз там, как они условились, когда Олег выходил на кухню, феназепам — конская доза. Пичкать Сережу реланиумом на постоянной основе точно не стоит. 

Птица забирается на кровать с ногами и вжимается в стену, смотрит на приближающегося Шуру дикими глазами.

— Только попробуйте. Я вас из-под земли достану и сгною! 

Олег перехватывает Птицу, когда тот подрывается к Шуре. Без особых усилий скручивает и подминает под себя. Птица извивается, орет и кроет проклятиями, но сил у того явно немного — даже меньше, чем у Сережи во время истерики.

Когда Шура вгоняет шприц в плечо, Птица издает отчаянный, пробирающий до мурашек вой. Олег внутренне кривится: несложно догадаться, что в дурке Птицу часто обкладывали всякой дрянью. Приятного, конечно, мало, но что поделать — сам нарвался. 

— Ненавижу... — шипит тот в подушку, почти переставая брыкаться, хотя препарат так быстро точно не мог подействовать.

Олег не сомневается, кому это адресовано. Он держит Птицу для верности еще с четверть часа, затем переворачивает на спину и отходит от кровати.

Птица скашивает на него помутневший взгляд. 

— Что, думаешь, вырубишь меня и поговоришь с Сережей? — тот хрипло смеется. — Какой же ты кретин, Волков. 

Он не отвечает — что тут скажешь? Верить Птице на слово все равно не вариант. А что он кретин, Олег и без подсказок давно знает. 

Он устраивается на стуле у окна и не сводит глаз с тяжело вздымающейся и опускающейся грудной клетки Птицы. Затем дыхание постепенно выравнивается.

Сережа просыпается спустя пять часов — Олег понимает по сбившемуся дыханию. И по задрожавшему телу. 

— Серый? — как можно мягче зовет он, не вставая со стула. 

Хочется подойти и присесть у кровати, но Олег не решается. 

Сережа его явно замечает. Не поворачивает голову, широко распахнутыми глазами таращится в потолок и часто дышит. Сережа напуган. 

Блядь. 

— Серый, все в порядке. Ты в безопасности, никто не причинит тебе вреда. 

Сережа зажмуривается, быстро и беззвучно шевелит губами. Олег прислушивается. Тот как заведенный шепчет: «Уходи-уходи-уходи». 

Олег чувствует себя никчемным и слабым. Его учили успокаивать заложников в истерике и вести переговоры с террористами, но что сказать человеку, не способному отличить вымысел от реальности, он не знает.

— Серый, это я, — неуверенно произносит он. — Я живой. Ты больше не в дурке, никто до тебя не доберется, обещаю. 

Сережа прижимает ладони к лицу, отворачивается к стене и подтягивает колени к груди. 

— Пожалуйста, уходи, — дрожащим голосом просит тот. — Я больше не могу, не могу, не могу. 

Олег сухо сглатывает и все-таки перебирается ближе к кровати. 

— Серый, посмотри на меня? — тот дергается и сильнее вжимается в стену. Дышит загнанно и рвано. — Ладно. Не хочешь на меня — просто оглянись вокруг. Это не дурка, видишь? — Сережа не реагирует, и Олег упрямо продолжает: — Я вывез тебя оттуда. Все позади. Ты в тот гадюшник больше не вернешься. 

— Уходи, — тихонько скулит Сережа. 

Олег устало растирает лицо и выдыхает. Тянет послушаться, но нельзя.

— Ага, я только за порог — а ты башкой о стену. Нет уж, спасибо. 

Сережа шумно шмыгает носом и затихает. Несколько секунд лежит неподвижно, затем воровато косится на него из-за плеча и резко отворачивается. 

Олега ни с того ни с сего пробивает на смех. 

По-ублюдски не вовремя , он понимает, но остановиться не может. 

Изнутри от отчаяния и боли все нахуй раздирает, а из глотки — смех. Пиздец, Сережа точно решит, что он конченый. Если вообще вдуплит, что происходит. 

— Прости, — отсмеявшись, хрипит Олег. — Со мной бывает, не бери в голову. 

И замечает, что Сережа наконец на него смотрит — настороженно и растерянно.

— Это правда ты? — неуверенно тянет тот. 

Олег дергает плечом. 

— Я. Хочешь, на мизинцах поклянусь? 

Сережа нервно усмехается, снова зажмуривается и прижимает ладонь к глазам.

— Серый, — голос подводит, и Олег прочищает горло. — Да живой я, живой. Хочешь — потрогай меня или, не знаю... Что мне сделать, чтобы ты убедился?

Сережа медленно садится и осоловелым взглядом смотрит то себе на руки, то на Олега. Затем действительно настороженно осматривает комнату. 

В дверь стучат, и Сережа подскакивает на месте. 

— Волк, все в норме? 

— Да, — коротко бросает он Шуре и поворачивается к Сереже. — Не переживай, это со мной. 

Сережа часто моргает и комкает в руках покрывало. 

— Олег, я не понимаю. Г-где я? 

Олег задумчиво чешет подбородок. Выдавать Сереже — а значит, и Птице — местоположение небезопасно. 

— Давай пока без деталей, ладно? Все, что тебе нужно знать, — я живой, ты в безопасности и в дурку больше не вернешься. 

Сережин взгляд стекленеет. 

— Я не... — Сережа опускает голову и смотрит на свою футболку. Олег почти сразу переодел его, как только они здесь окопались. — Я же... Олег, это было взаправду? — Сережа распахивает глаза и прижимает дрожащие руки к груди. — Я... Я... 

Сережа издает звук, будто поперхнулся словами, и начинает часто и шумно дышать, периодически срываясь на хрипы. Того снова всего крупно трясет.

— Серый? — Олег подбирается, подается навстречу. — Все в порядке. Слышишь меня? Серый! 

Сережа прикладывается спиной о стену, съеживается, прячет голову между коленями и тонко воет. 

Блядь. А ведь Олег только решил, что пиздец позади.

— Серый, послушай... 

Он касается Сережиного плеча, и тот вдруг начинает орать. Истошно, громко, абсолютно по-дурному. У Олега от этого ора мурашки по спине. Вернее, от осознания, что кричит Сережа.

Пиздец. Пиздец-пиздец-пиздец. 

Шура возникает за спиной моментально.

— Не трожь, — рявкает Олег, когда Шура предпринимает попытку скрутить Сережу. 

— Его, блядь, вырубить надо, он же в невменозе! 

Да они только несколько часов назад обкололи Птицу — и что, по новой? Олег не уверен, что так можно. Тело-то, блядь, одно. Тем более в этот раз феназепам не прокатит. 

Сердце бухает в груди как сумасшедшее.

— Сережа, пожалуйста, — Олег пытается перекричать и сжимает Сережу за плечи, — посмотри на меня. Ты в безопасности, все позади.

Сережа не реагирует — продолжает загнанно дышать и бессистемно дергаться. До Олега запоздало доходит: тот не пытается отбиться, у Сережи припадок. Блядь.

Олег подминает под себя, фиксирует Сережины руки коленями и обхватывает лицо ладонями. Во взгляде голубых глаз ноль осмысленности. Сережу нехило выгибает даже под тяжестью Олега.

Судороги.

Выбора нет. Это нужно прекратить, пока Сережа не навредил сам себе.

— Коли, — бесцветно командует Олег и еще долго держит Сережу, пока тот не затихает после инъекции. 

Сережа не отключается, но и в себя не приходит. Неподвижно лежит с чуть отвернутой головой и пялится в стену. У Олега руки чешутся вытереть следы от слез на Сережиных щеках. 

«Нормального диалога у тебя с Сережей больше не получится». 

Олег бестолково сидит возле Сережи еще полтора часа, пока тот не засыпает, затем выуживает из сейфа документы и снова погружается в записи Рубинштейна.

Мысли то и дело соскальзывают на баночки с таблетками, которые Олег прихватил из дурки, согласно врачебному предписанию.

У Серого расширенные, блестящие от слез глаза и трясущиеся руки. Олег рвано выдыхает и отходит к шкафу, жалея, что обо всем рассказал. Надо было молча дождаться призыва и свалить — малодушно, но похер. 

— П-почему ты ничего не говорил? — Серый смотрит куда угодно, только не на Олега, впивается в спинку стула до побелевших костяшек пальцев. — Все это время. И... и сказал только сейчас, когда...

Голос срывается, и Серый отворачивается. Олег слышит, как сбивчиво и шумно тот дышит.

Олег тоже отворачивается и утыкается взглядом в полку с вещами. Если уж заикнулся об отчислении, нужно было соврать про причину. Вот только врать Серому, когда тот задает прямые вопросы, сложно. Для Олега — практически невозможно. 

А может, он просто устал нести этот груз в одиночку и по-мудацки вывалил правду на Серого. Мол, че я один мучаюсь? Кретин . 

Олег кривится и вытаскивает с верхней полки дорожную сумку. 

— Олег, как ты мог? — наконец спрашивает Серый все еще дрожащим голосом, но в то же время жестко, с укором.

Было бы в сто раз проще, если б Серый продолжил: «Как ты мог оказаться педиком и все это время старательно делать вид, что не дрочишь на лучшего друга?», но Олег понимает, что дело не в этом. 

Он идиот. Идиот, идиот, идиот.

— Ты не имел права решать за меня, — глухо добавляет Серый. 

Олег молчит, потому что бесполезное «прости» кажется абсолютно неуместным. 

Он должен был поговорить с Серым до отчисления — Олег прекрасно это знает. И знал. Так в чем же дело? 

Какого черта ты творишь, Волков? 

Может, Птица прав и Олег просто трус. 

Он машинально пихает вещи в сумку. До начала призыва еще несколько недель, но оставаться в общаге Олег не собирается. Нечего лишний раз мучить ни себя, ни Серого. 

— Думаешь, сбежишь — и все проблемы растворятся в воздухе? 

Олег застывает, так и не донеся стопку футболок до сумки. Класс. Только Птицы сейчас не хватало. 

Олег не отвечает, но Птица не Серый. Птица подходит почти вплотную и выдергивает сумку из рук.

— И не стыдно так нагло врать нам в лицо? — обманчиво ласково мурлычет тот. Олег против воли цепляет чужой взгляд: голубые глаза смотрят холодно и колко. — Ты ведь в курсе, что Сережа бы поломался для приличия и принял тебя с распростертыми объятиями, признайся ты ему в своих высоких чувствах, — Птица недобро прищуривается. — Но ты этого не хочешь. 

Олег открывает рот, чтобы осадить Птицу, но слов неожиданно не находится. Птица скалится, будто чувствует: попал в точку. 

— Слабо признаться хотя бы мне? — воодушевленно продолжает тот. — Или себе? 

Олег качает головой, резко чувствуя себя ужасно уставшим. 

— Чего тебе от меня надо? 

Птица склоняет голову к плечу, глядит все так же пронзительно и цепко, выдает пафосное: 

— Хоть капля мужества озвучить правду. 

Блядь. Да кому нужна эта правда?! 

Олег грубо забирает сумку и возвращается к сборам. От досады и злости хочется засадить кулаком в дверцу шкафа, но он не собирается доставлять Птице такого удовольствия. 

У Птицы пиздецки хорошо развита интуиция, но в сухом остатке у того есть лишь догадки. Птица тычет пальцем в небо — и попадает, сука. Олег очень долго убеждал себя: дело исключительно в том, что Серому эти чувства нахер не сдались. Но это лишь полуправда. Или даже — верхушка айсберга. А под уровнем воды — настоящий пиздец, с которым Олег понятия не имеет, что делать. 

Только валить отсюда куда подальше в надежде, что рано или поздно вопрос решится сам собой. Глупо, но ничего лучше Олег не придумал. 

Птице о своей чертовой проницательности знать необязательно, поэтому Олег поворачивается и чеканит как можно жестче: 

— Правда в том, что вся вот эта корпоративная муть, о которой грезит Серый, не для меня. Мне тошно и скучно даже от мысли, что придется упаковать себя в тесный костюм и ходить за Серым по пятам, пока он строит свою империю. 

Птица и бровью не ведет. 

— Тебе тошно и скучно с Сережей, — с нажимом поправляет тот, — потому что его принципы и расчудесные представления о мире тебя душат. Со мной — иначе, верно? — Птица хищно улыбается. — Со мной можно и тесный костюмчик потерпеть. 

Олег столбенеет. Слова Птицы бьют наотмашь — хлестко и больно. Пальцем в небо ли? Невозможно ляпнуть наугад и попасть так точно. 

Олег любит Серого до сверхчеловеческого желания преподнести на блюдечке абсолютно все — целый мир. Олег готов ради Серого на любое безумие, вот только самого себя ему не перекроить, как бы сильно ни хотелось. 

Не получится, и все тут. Олег не раз пытался. 

А такой, как есть, он Серому не нужен. Тот прямым текстом этого, конечно, никогда не говорил, но Олег не слепой: прекрасно видит, что они с Серым из разного теста слеплены. Такие, как Олег, в представлении Серого этот мир отравляют. Именно с такими Серый хочет и будет бороться ради светлого и лучшего будущего. 

И что со всем эти делать, Олег не знает. 

Самодовольная ухмылка Птицы бесит. Олег чувствует закипающее раздражение. Все-то Птица понял — чуть ли не раньше самого Олега. Какой молодец, упивается своим превосходством и потехи ради клещами пытается вытянуть из него признание. Олега аж внутренне передергивает от желания ударить. 

Вместо этого он оборачивается к Птице и холодно цедит: 

— От тебя я как раз в первую очередь и хочу свалить. Как можно дальше. 

На лице Птицы отражается сложночитаемая эмоция, и Олег с трудом глушит порыв довольно оскалиться. Тянет что-нибудь добавить, припечатать сильнее, но Олег ничего не говорит, боясь перегнуть палку. 

Чем проще и лаконичнее, без лишних эмоций — тем достовернее. 

Птица ждет несколько секунд, затем вздергивает подбородок и пренебрежительно кривится: 

— Тогда советую подохнуть в каком-нибудь окопе. На том свете — надежнее, знаешь ли. 

Олег расценивает это как прощание и молча продолжает складывать вещи в сумку. 

Они с Серым не видятся вплоть до отправления в часть — короткие эсэмэски и два звонка не в счет. Серый, к удивлению Олега, приходит проводить его на перрон. 

Олег, конечно, рад — увидеться напоследок именно с Серым хотелось ужасно сильно, — но все это ощущается так странно и неловко, что хоть сразу запрыгивай в поезд и поторапливай машиниста. 

— Послушай, Олег, — вдруг зовет Серый. Смотрит Олегу в районе груди, но голос твердый, уверенный. — Насчет нас с тобой и... всего... Мы со всем разберемся. Ты, главное, возвращайся. Хорошо? 

Серый наконец поднимает глаза, и у Олега между ребер щемит от горечи и стыда. За то, что позорно сбегает. За то, что обманул. Но Серый смотрит так, что на мгновение Олегу чудится: а может, и правда разберутся? Ужасно хочется в это поверить. 

Он улыбается непослушными губами и протягивает руку. 

— Я вернусь. Обещаю. 

Серый слабо улыбается в ответ, вкладывает прохладные пальцы в ладонь Олега и чуть сжимает. 

Олег крутит в руке одну из баночек и вчитывается в этикетку на латинице. 

— Не смей... — доносится до него обрывистое, едва слышное. 

Он оборачивается. На бледном, изможденном лице почти нет эмоций, но Олег уверен: Птица. Тот смотрит на выставленные на столе в ряд баночки с лекарствами. 

— Что, уже не так весело? — с деланым участием интересуется Олег. 

Птица шумно выдыхает и морщится как от тошноты. 

— Не смей... пичкать нас этой дрянью, — у Птицы язык заплетается. Олег закатывает глаза и возвращается к бумагам. — Волков, ты слышишь? Не трогай... колеса этой мрази... 

Голос звучит так слабо и жалко, что в груди невольно сжимает. Олег хмурится. Нет, он на эту провокацию не поведется.

Птица пытается встать, но лишь оседает на пол, проскользив спиной по кровати и безрезультатно попытавшись схватиться рукой за матрас.

Олег с трудом сдерживает злорадную ухмылку. Оказывается, конская доза транков неплохо сбивает спесь. 

Он цепляет со стола самый крайний пузырек и приближается к Птице. Знает, что не стоит, но не может удержаться: изнутри поднимается что-то мрачное и едкое, жжется в груди. Олег назвал бы это обидой, вот только им не по десять лет, чтоб дуться друг на друга. Теперь все, к сожалению, сложнее. 

— Не нравятся пилюли? — участливо интересуется он, наблюдая, как Птица пытается отползти в сторону, словно Олег собрался прямо сейчас запихивать таблетки тому в рот. 

— Иди на хуй, — цедит Птица. 

О, когда тот переходит на мат — это особый уровень злости. Олег заинтересованно приподнимает брови. Помимо злости, в глазах у Птицы страх. 

Блядь. Как было бы проще, не приходись Олегу сомневаться в каждом ебаном слове Птицы. 

Мечты-мечты, чтоб их. 

— Ну рассказывай, — Олег садится на кровать и приглашающе хлопает ладонью рядом, хоть и знает, что Птица с места не сдвинется. — Что за таблетки, чего делают? 

Птица часто врет, но послушать чужую версию все равно не помешает. Тот, к слову, откровенничать не спешит. Как всегда. 

Блядь. Да что ты будешь делать, а? 

Олег устало трет переносицу. 

— Я одного не понимаю, — на выдохе тянет он. — Ты просто упрямый как осел или действительно не хочешь, чтобы я попытался Серому помочь? 

Птица издает глухой, булькающий звук, похожий на сдавленный смешок. 

— И как ты собрался ему помогать, герой? — стреляет в Олега колким взглядом. — Ты отвернешься, а он тут же вскроется. Найдет чем, тут немало вариантов, — Птица рассекает воздух в неопределенном жесте. — Или планируешь навсегда нас к кровати привязать?

— Надо будет — привяжу, — огрызается Олег. 

Птицына театральщина уже в печенках сидит. Вечно тот корчит из себя черт знает что. Будто сам Сереже дохуя помочь может. 

Птица дергается и, прежде чем Олег успевает пододвинуть заготовленное под кроватью ведро, блюет на пол. Птицу выворачивает желчью быстро, но основательно — под конец тот только и может, что чуть завалиться в сторону и, тяжело дыша, растянуться на полу. 

У Птицы лицо не просто бледное, а пугающе-серого цвета. Олег видит, как того мелко трясет. Ему не стоит жалеть Птицу, но сердце все равно екает, ничего не поделать. Потому что тело Сережино. Да и Птица — какое бы дерьмо тот ни натворил — Олегу не чужой. С этим, кстати, тоже ничего не поделаешь. 

Птица встречается с Олегом расфокусированным взглядом, морщится и с трудом отворачивает голову в другую сторону, пряча лицо. Пытается подняться, но безрезультатно. 

Птица никогда не переносил собственную слабость, никогда не умел просить о помощи. Хотя, кажется, это у них с Сережей общее. 

Олег раздраженно вздыхает и, не церемонясь, перетаскивает Птицу с пола на кровать. Тот снова отворачивает голову и сверлит взглядом стену. 

Вот и поговорили. Олега снова пробивает на смех. 

Птица реагирует моментально: скашивает на него недовольный взгляд, поджимает губы. 

Олег уже собирается заверить, что ржет над своим, над девичьим, но отмахивается и возвращается за стол. 

Надо бы у кровати протереть, но нет ни сил, ни желания. В висках и затылке начинает стягивать болью. Олег таращится на ряд баночек с лекарствами и думает, что он, скорее, сам такими темпами окончательно рехнется, чем придумает, что делать с Сережей. 

— Олег, — хрипло зовет Птица, — не давай нам эти таблетки. 

Из Птицыных уст это звучит так обескураживающе просто, что Олег не сразу находится с ответом. 

— Это что, просьба? — хмыкает он и оборачивается к Птице.

Тот смотрит долго и тяжело. Олегу чудится, что Птицын взгляд растекается чем-то осязаемым по коже. 

— Иначе мы его потеряем. 

Олег отворачивается. 

Птица часто врет, Птица часто врет. 

Но не всегда.  

Блядь.  

Они начинают встречаться, когда Олегу удается приехать в Питер во второй раз. Вернее, Серый сперва порывисто и крепко обнял его на полупустом в шесть утра вокзале, а затем неожиданно поцеловал за закрытой дверью общаги, куда протащил Олега в обмен на бутылку коменданту. 

Весь отпуск у Олега голова идет кругом. 

«Встречаться», возможно, слишком громкое слово, но другого у него все равно нет. Они толком не обсудили произошедшее, но Олег, отпрянув, внимательно посмотрел на Серого — не Птица, нет. 

Нет же? 

— Я постоянно думал о том, что ты сказал, — лицо Серого пошло розовыми пятнами, но взгляд тот не отвел. 

Олег не стал уточнять, к каким именно выводам пришел Серый. Не позволил ядовитым «А если?» расползтись по сознанию. Подался вперед и поцеловал Серого в ответ, не давая себе времени передумать и испугаться. Потому что пиздецки соскучился. Потому что столько лет мечтал именно об этом.

Встречаться с Серым — с Сережей — непривычно и странно. Прошла почти целая неделя, а Олег все не может отделаться от паскудного чувства, что все это — ублюдский розыгрыш. Что в любой момент Птица отстранится и оскалится со злой насмешкой. Оттого каждый поцелуй, каждое прикосновение — будто украденное, последнее. Отчаянное. 

Олегу ужасно страшно, но, как ни парадоксально, совершенно иначе, чем раньше. И меньше. 

Птица появляется накануне отъезда Олега.

— Сережа считает, что вы оба наконец решились, — тот подносит к лицу кружку с чаем, который до этого пил Сережа, и сверлит Олега веселым взглядом. — Но мы-то с тобой знаем, что решился Сережа, а ты так, — Птица небрежно дергаеют плечом, — подстроиться под обстоятельства, плывешь по течению и готов в любой момент ретироваться.

Ответить Птице — поддаться на провокацию, поэтому Олег встает из-за стола и несет свою кружку в мойку. На общажной кухне никого. Этаж полупустой, почти все разъехались на каникулы по домам. 

От Птицыных слов неприятно тянет под ребрами, но Олег отмахивается от тяжелых мыслей. Начать обдумывать и загоняться — тоже поддаться на провокацию. Птица этого и добивается. 

— Олег, ты сбежал от него как последний трус, — раздается со спины колкое, хлесткое. — И то, что вы теперь обжимаетесь по углам, ничего не меняет. В глубине души Сережа тоже это понимает, не сомневайся. 

Олег не выдерживает, оборачивается: 

— Занимайся своими делами, а в наши отношения не лезь. 

Птица картинно вскидывает брови, мол, да что ты говоришь. Допивает чай, встает со стула и грациозно, неторопливо потягивается. 

— Ну что ж, пойду займусь своими делами, — с едкой улыбкой роняет тот и направляется в коридор. — А ты давай, работай над вашими высокими и — главное — честными отношениями. Увидимся, если не подорвешься на какой-нибудь учебной мине, — Птица машет ему на прощание, не глядя, и скрывается за дверью. 

Олег со злостью хватает со стола Сережину кружку и бросает в раковину. Морщится. Кружка чудом не разбивается. 

У Птицы не язык, а ядовитое жало. Олегу бы не слушать и забить, но не выходит. За кучу лет так и не научился пропускать Птицыны колкости мимо ушей. 

Наверное, потому что доля правды в них почти всегда есть. 

Он прикрывает глаза и намыливает кружку. Он не сбегал, а дал им время и пространство. Возможность отступить, если что-то пойдет по пизде. И это лишь на два года. Как раз чтобы освоиться с отношениями, а потом... будет потом. 

Олег Птице, конечно, не верит, но таблетки Рубинштейна все же отправляет знакомому человеку на экспертизу. Судя по отчету, там полный мрак и пиздец, в таком сочетании пичкать людей тупо незаконно. 

Олег мало что во всем этом заумно-медицинском понимает — а дергать человека насчет деталей стремно, не хочется привлекать лишнее внимание, — поэтому через пару дней отправляет Шуру разруливать оставшиеся вопросы по новым документам и снова пробует поговорить с Птицей. 

— Расскажи, что они делали, — он подбрасывает одну из баночек и ловит ее той же рукой. — Ну, хоть в общих чертах. 

Птице без транков явно получше: тот снова огрызается, самодовольно скалится и не упускает ни единой возможности проехаться Олегу по больным мозолям. 

Видимо, сил хватает даже подавлять Сережу, потому что со дня судорог Олег того ни разу не видел. 

Он держит Птицу связанным — для верности, еще и прикованным длинной цепью к батарее — и раздумывает, стоит ли пытаться того вырубить феназепамом и достучаться до Сережи. Наверное, нужно, но пиздецки страшно. Перед глазами до сих пор стоит картина, как Сережу выламывает в судорогах. 

Птица переводит взгляд с Олега на баночку и обратно. На удивление, отвечает: 

— Таблеток было много. Сначала гасили Сережу, потом — меня. Эта мразь пробовала разные комбинации и наблюдала за результатом. 

— «Гасили» — и только? 

Судя по отчету, в некоторых — лютые психоактивные вещества. 

Птица ухмыляется: 

— А ты пусти ножки размять — тогда расскажу.

— У меня условия поинтереснее: рассказывай или вколю транк.

Птица цокает языком и закатывает глаза, всем видом демонстрируя, как тому скучно. Олег хмыкает. 

Если Птица думает, что он шутит, у Олега плохие новости. Моральные терзания сразу отпадают: поставить Птицу на место он хочет больше, чем боится снова напороться на Сережин приступ. 

В конце концов, Сережа не может быть в отключке вечно. 

Птица напрягается и меняется в лице, когда Олег возвращается с медицинским чемоданчиком. Олег раздраженно хмыкает: без пиздюлей как без пряников, блин. Будто избалованный ребенок, постоянно проверяющий границы дозволенного. 

Птица пытается отползти к стене и отрицательно мотает головой.

— Не смей, — бросает обрывисто и усмехается нервно, зло: — Ты понятия не имеешь, что творишь, идиот. 

— Куда уж мне? Ты ведь меня не просвещаешь, — Олег ставит на стул чемоданчик и выуживает ампулы феназепама. 

— Погоди, стой! — вскрикивает Птица с надрывом, истерично, когда Олег набирает шприц. — Не надо меня гасить! Я... я выпущу его, — Птица впивается в Олега взглядом и цедит: — В этом нет ни малейшего смысла, но я выпущу Сережу, если тебе так приспичило. 

— Какое великодушие, — буркает Олег, но шприц все же колпачком закрывает и кладет на бортик чемоданчика.

У Птицы во взгляде калейдоскоп из страха и ненависти. Ненависти в разы больше. 

Олег скрещивает руки на груди и нетерпеливо дергает головой:

— Ну? 

— Он сейчас не в том состоянии, чтоб по щелчку переключаться, — огрызается Птица. 

Олег прищуривается. 

— Если ты меня обманул, пеняй на себя. Неделю в отключке проваляешься. 

Птица открывает рот, явно собираясь с запалом возразить, но поджимает губы и презрительно кривится. Затем все же бросает тихое, сочащееся ядом: 

— Какой же ты кретин, Волков. 

Что ж, с этим — опять же — не поспоришь.

Олег сидит возле кровати и наблюдает так долго, что затекшие мышцы начинают ныть. Наконец Птица закрывает глаза, бледное лицо на секунду становится расслабленным, затем почти сразу напрягается, и глаза распахивает уже Сережа. 

Олег глушит порыв податься ближе. 

Сережа шумно выдыхает, облизывает губы и шарит глазами по потолку. Грудная клетка быстро опускается и поднимается, стянутые смирительной рубашкой руки безрезультатно дергаются. 

— Тише, — успокаивающе шикает Олег. — Все хорошо. Я связал тебя, чтобы ты себе не навредил. 

Сережа мажет по нему не особо заинтересованным взглядом и сразу же возвращается к осмотру потолка.

— Ты помнишь, где ты? 

Сережа издает непонятный, сдавленный звук и отворачивает голову к стене. 

— Серый? — устало зовет Олег и пересаживается на край кровати, осторожно кладет ладонь Сереже на голень. — Поговори со мной. Пожалуйста. 

Сережа не реагирует. Видимо, опять думает, что это галюны. Блядь. Им теперь каждый раз через это проходить? 

Олег с остервенением взъерошивает себе волосы, упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях. Как же он устал. Пиздец. Думал, вытащит Сережу и увезет отсюда — хер там плавал. 

И что дальше? 

— Я без понятия, что делать. Сереж, — голос предательски скачет, — если ты мне не поможешь, я ничего толкового не придумаю. Так и сдохнем все вместе тут. 

Краем зрения Олег видит, что Сережа смотрит на него через плечо. 

— Да я это, я, — с нервным смешком бросает Олег и выпрямляется, всем корпусом разворачивается к Сереже. — Не глюки. Ну, веришь? 

Давай. Давай, блядь, давай. 

В голубых глазах загорается нечитаемая эмоция. 

— Олег? 

От облегчения хочется выругаться. 

— Ну наконец, — он криво усмехается, возвращает руку Сереже на голень и одобряюще сжимает. — Развязывать пока не буду. Сам понимаешь. Давай для начала поговорим, ладно? 

Сережа медленно кивает и оглядывается. 

— Олег, что происходит? Где я? Как ты?.. — он прикусывает язык и глухо продолжает: — Я думал, ты погиб. 

— Это я уже понял, — Олег, поддавшись порыву, поглаживает по Сережиной штанине кончиками пальцев. 

Осознание, что за все эти дни ему так и не удалось нормально поговорить с Сережей, ввинчивается между ребер, больно режет. Хочется податься ближе, сгрести Сережу в охапку и прижать к себе крепко-крепко. Вот только это, скорее всего, лишь напугает и сделает хуже. Да и имеет ли он на такое право после всего случившегося? 

— Так... ты объяснишь, что происходит? — неуверенно переспрашивает Сережа. 

Олег смаргивает оцепенение и отрывает взгляд от Сережиной коленки. Уже собирается ответить, но вспоминает, как Сережу в прошлый раз триггернуло от упоминания психушки. 

— А что ты помнишь? — осторожно уточняет он.

Сережа морщится.

— Сон... — спустя несколько секунд на выдохе отвечает тот и вымученно улыбается. — Очень хороший. Постоянно его вижу, но знаю, что это всего лишь сон, потому что на самом деле... — Сережа подвисает, и через мгновение голубые глаза расширяются. — На самом деле я в психбольнице. И тебя... тебя нет, ты умер, и я тебя придумал, — дыхание Сережи сбивается, грудная клетка снова ходит ходуном. 

— Сереж, нет, — Олег вцепляется тому в плечи, — ты уже не в психушке, я вытащил тебя оттуда. И я живой, блядь, живой! 

— Я... я в психбольнице, потому что убил кучу людей и меня арестовали, — не слушая его, продолжает тот, и с каждым словом Сережин голос становится выше, под конец срывается на всхлип. — Я убил их. Убил, убил, своими руками убил! — Сережа зажмуривается и дергается с такой силой, что ремни на смирительной рубашке жалобно трещат. — Ты заставил меня их всех убить! 

— Успокойся! — Олег тоже повышает голос, пытаясь перекричать Сережу. 

Бесполезно. 

Блядь. Блядь-блядь-блядь . Что за пиздец?!

Сережа брыкается и истошно орет, будто того без наркоза режут. Олег уже ни черта из этих воплей не понимает — бессвязный бред, бессмыслица. Если б не смирительная рубашка, Сережа наверняка уже свалился бы с кровати. А может, и набросился на Олега, хер уже знает. 

Он еще несколько раз пытается достучаться, но истерика только усиливается. Сережа захлебывается в слезах, давится слюнями, кашляет и снова воет на одной пронзительной ноте. 

Олег мельком думает: если именно сейчас вернется Шура, будет совсем пиздец. Он отходит на несколько шагов от кровати и с сожалением косится на шприц на чемоданчике. 

Кажется, Птица все-таки сказал правду: разговаривать с Сережей бессмысленно. 

Олег не успевает снять колпачок: Сережа вдруг затихает и будто проваливается в себя, пустым взглядом смотрит куда-то поверх Олега, потом закрывает глаза. Открывает. 

Олег ни за что не признается вслух, но сейчас он Птице даже рад. Тот кривит губы и смотрит надменно, мол, ну, я же говорил. 

Олег со вздохом опускается на стул. 

— Доволен? — едко спрашивает Птица. 

Олег поджимает губы и швыряет шприц внутрь чемоданчика. 

— Ну что-то же можно с этим сделать? Не поверю, что тебе самому в кайф постоянно в смирительной рубашке лежать. 

— Ты совсем не соображаешь, да?! — взвивается Птица. — Я, к твоему сведению, постоянно что-то делаю с этим , — передразнивает тот. — Как думаешь, что за сон он видит, а, Волков? И кто ему этот чертов сон показывает? — Птица сверлит его разгневанным взглядом. Олег сухо сглатывает. — Давай, шевели мозгами. 

— Ты что, постоянно удерживаешь его в отрубе и типа мультики показываешь? 

Это даже звучит жутко и безумно. По спине пробегают мурашки.

— А какой у меня еще выход? Он не вывозит реальность. Впадает в исступление каждый чертов раз, — Птица морщится. — Я пробовал не вмешиваться, думал, может, он прорыдается и успокоится. Куда уж там! Он доводит себя до предела: я буквально чувствую, как начинают плавиться мозги. Если не перехватывать контроль, он себя точно угробит, будь хоть трижды обездвижен!

Олег молча смотрит на Птицу, не понимая, что ему делать с этой информацией.

Внутри словно что-то обрывается и больно ухает вниз. А потом боль исчезает — остается лишь пустота. 

Наверное, это отражается у Олега на лице, потому что взгляд Птицы чуть смягчается. Или Олегу так только кажется. 

— Поэтому обкалывать меня всякой дрянью — плохая идея, — хмыкает Птица. — И так дофига сил уходит постоянно его удерживать. 

Олег отстраненно кивает. Выдать какую-нибудь более живую реакцию не получается. Затылок стягивает тупая боль, мысли ускользают, сосредоточиться ни на чем толком не получается. 

Они молчат хрен знает сколько времени, пока Птица не выдерживает: 

— Так ничего и не скажешь? 

Олег пожимает плечами. Он чувствует лишь ужасную усталость, которая, кажется, копилась все эти дни — просто Олег ее игнорировал. 

— А что мне сказать? Похвалить тебя за находчивость и старания? 

— Для разнообразия мог бы, — фыркает тот, — хоть мне твоя похвала и даром не нужна. 

Олег вскидывается. 

— А что тебе нужно? — Птица недоуменно щурится, и Олег продолжает: — Чего ты хочешь? Какой план? Вот отвяжу я тебя — и что дальше? 

Птица поджимает губы и отворачивает голову к стене. 

— Это уже не твоего ума дело.

Олег сдерживает рык, подрывается к кровати — замечает, как Птица съеживается. Подрагивающими от нетерпения и злости руками — пиздец, Олег вообще не помнит, когда последний раз дрожали руки — он расстегивает крепления на смирительной рубашке, затем идет в другую комнату, выуживает из сейфа ключ.

— Все, свободен, — резко бросает Олег, избавив Птицу от фиксирующей к батарее цепи. Тот сидит на кровати, растирает запястья и не двигается. — Можешь валить прямо сейчас, можешь дождаться Шуру и забрать липовые документа, а потом свалить. 

Птица переводит на него полный подозрения взгляд. 

— Что, прям свободен? 

— Абсолютно. На все четыре стороны. 

В глазах у Птицы мелькает страх. 

Олег чувствует, как дрожь переходит с рук на все тело, начинает мелко колотить изнутри. Пиздец. Дожили.

— Ну, — рявкает Олег, — будешь ждать документы? 

Пару секунд Птица выглядит потерянным, затем пренебрежительно кривится. 

— Обойдусь.

— В сейфе пушки и деньги, в холодильнике провизия, карта в бардачке,— с этими словами Олег бросает Птице ключи от внедорожника, идет в коридор, цепляет с вешалки куртку и выходит на улицу.

Привыкать к гражданке тяжело. Еще тяжелее — постоянно находиться рядом с Сережей. 

Олегу чудится, что он уже не вписывается в окружающий мир, а в Сережин — тем более. 

Он заключил первый контракт, потому что им обоим нужны были деньги. Грузчиком или курьером Олег едва ли потянул бы оплату квартиры. Что уж говорить про попытки скопить на Сережин стартап? 

Сереже это решение очень не понравилось. Как и то, что Олег сделал это, не посоветовавшись. Он знал, что Сережа будет не в восторге, но выбора особо не было. 

В их случае не так уж много способов заработать нормальные деньги. 

Олег нашел один из способов, и ему это подходило, что бы там Сережа ни говорил. 

Когда нужды в деньгах больше не было, Олег попробовал вернуться насовсем. Вышло паршиво. 

Он не подходит, не вписывается, он лишний. 

Птица говорит то же самое, а потом с усмешкой добавляет: 

— Для Сережи. Но мы оба знаем, что окружающий мир работает по иным правилам. Сережа с ними не справится, а мы — да.

Олег Птицу, конечно же, не слушает. Себе дороже. А потом реальность расставляет все по местам.

Один из инвесторов пытается отжать бизнес, никак не оставляет Сережу в покое, угрожает. Совсем границ не видит, сука. У Олега есть решение, но Сережа в ответ широко распахивает глаза, словно не веря, что Олег действительно это предложил, потом сильно злится и запрещает вмешиваться. 

— Дашь ему поиграть в справедливость или сразу покажешь, как это делается? — глумится Птица. 

Олег честно не вмешивается, как Сережа и просил, пока однажды эти твари не переходят дорогу, устраивая покушение. Он даже не спрашивает, что Сережа думает по этому поводу, — жестоко и показательно расправляется со всей шайкой-лейкой, чтоб ни у кого больше даже соблазна не было наезжать на Сережу. 

Олег знает, что поступил правильно, и ни за что бы не сделал иначе. Ему жаль лишь, что в глазах Сережи боль и разочарование. 

— Это вопрос твоей безопасности, — сухо отвечает Олег. — Все зашло слишком далеко, по-другому было нельзя.

— Ты говоришь, как он , — Сережа болезненно морщится. — Но всегда можно по-другому. Слышишь, Олег? 

Олег слышит. Но по-другому нельзя. Если и можно, то он не понимает как и вряд ли поймет. 

Он думает, что Сережа укажет ему на дверь или хотя бы запретит прикасаться к себе, но тот лишь сверлит его таким взглядом, что в окно выйти хочется. 

Под этим взглядом Олег остро ощущает, как сильно он до Сережиных стандартов не дотягивает. 

Все было в сто раз проще, когда Олег возвращался на гражданку урывками. Когда разлука и голод друг по другу выжигали между ними все различия и разногласия. 

Жить рядом с Сережей и пытаться соответствовать оказывается в сто раз сложнее, чем Олег предполагал. Терпеть, как Птица раз за разом тычет Олега мордой в этот очевидный факт, — тоже.

Когда становится окончательно понятно, что так больше не может продолжаться, Олег подписывает новый контракт. 

Этого Сережа, в отличие от убийства, Олегу уже не прощает. 

Он пишет Шуре не возвращаться еще пару-тройку часов. Тот сразу же перезванивает и спрашивает, действительно ли это написал Олег. Он бы и вовсе сказал Шуре сворачивать удочки и проваливать, вот только у Шуры документы и единственная — теперь — машина. Из этой глуши на своих двоих хер выберешься. 

Олег забредает подальше в лес. Сначала с остервенением разряжает о стволы деревьев обойму, потом валится на землю и рыдает так сильно и горько, будто ему снова восемь, отец с бабушкой погибли, а его, одинокого и никому не нужного, притащили в детдом.

Его быстро отпускает, и остаток времени, пока лес не погружается в сумерки, Олег обессиленно лежит на земле и пялится на кроны деревьев. 

Наверное, лучше было сдохнуть в пустыне. Ушел бы, думая, что Сережа преспокойно живет в Питере свою лучшую жизнь. 

Теперь Сережин максимум — жизнь в иллюзиях в недрах сознания. А Олег никак, совершенно никак не может помочь. Бесполезный и не нужный. 

Зачем возвращался? Вытащить Птицу из дурки, чтобы тот снова отправился гробить их с Сережей жизнь? Молодец, Олег, хорошая работа. 

От безысходности тянет нахуй застрелиться — или сначала застрелить Птицу, чтоб Сережа больше не мучился, а потом себя, — но Олег знает, что ничего из этого не сделает. Не то чтоб у него жизнелюбия через край, но все же. Да и выстрелить он никогда не сможет ни в Сережу, ни в Птицу. 

Блядь. Как же все паршиво и паскудно. Хоть волком вой. Был бы толк— Олег взвыл бы. 

Последние лет семь у него всегда был четкий план действий. На любой случай. Такая уж работа: иметь в рукаве несколько запасных путей отхода. А сейчас — никакого плана. Ни основного, ни, сука, запасного. 

Какой, к чертям, может быть план, если Сережи по сути больше нет? Или скоро не будет. 

Можно, конечно, вывезти их за границу и попробовать найти адекватную врачебную помощь, но Олег не уверен, что Птица хоть куда-нибудь согласится с ним ехать. А уж тем более — снова сдаться врачам. Принудить Птицу, когда тот буквально удерживает Сережу на грани, — тоже так себе вариант. 

Куда ни плюнь, везде пиздец. И виноват в этом кто, Волков? Кто? 

Он усмехается и заставляет себя подняться с земли. Тело задубело, пальцы не сгибаются. Хорошо бы заблудиться в лесу и откинуться от холода, но Олег на автомате находит обратную дорогу и, недолго поколебавшись, подходит к дому. 

Внедорожник на месте, хоть и припаркован не так, как оставлял Олег. 

Внутри вяло шевелятся интерес и азарт. Может, Птица все же прикончит его — и никакой план больше Олегу никогда не потребуется? Он даже сопротивляться не будет. Наверное. Если только рефлекторно. 

Олег заходит внутрь и интуитивно сворачивает в кухню. Птица, переодетый в шмотки из сумки Олега, сидит за столом. Левая рука лежит на столешнице, пистолет — в миллиметрах от пальцев. 

Олег приваливается к дверному косяку и ждет. Лишь бы Шура не заявился. 

Птица не торопится. И ничего не говорит. Последнее — особенно непривычно. Олег чувствует, как губы подрагивают в невеселой усмешке. Нервы сдают, прекрасно. Столько всего повидал, а посыпался — на этом . 

— Что, решил все-таки документов дождаться? — интересуется Олег, когда молчать становится совсем невыносимо. — Или в карте не разобрался? 

Птица поднимает на него взгляд и кисло улыбается.

— Да вот собрался, залез в машину и понял, что ехать-то мне некуда, — тот откидывается на спинку стула и разводит руками, словно признавая поражение. 

Олег хмыкает.

— Так уж и некуда? Никаких офшоров и загородных домиков в Венеции на черный день не припрятано? 

Птица, на удивление, на провокацию не реагирует. Смотрит спокойно и как-то тоскливо. 

— Мне некуда ехать, потому что на этом свете всего двое тех, кто действительно хочет помочь Сереже. И в одиночку у меня точно шансов меньше. 

Олегу чудится, что в грудную клетку воткнули раскаленный прут. Носоглотку предательски жжет. 

— Ты думаешь, — неуверенно начинает он, — ему можно помочь? 

Птица пожимает плечами. 

— Не знаю. Но я хочу ему помочь. 

Олег тихо прыскает и проводит пятерней по волосам, с силой сжимает у корней. Боль отрезвляет. 

— Хорошо, — он переступает с ноги на ногу, не понимая: ему нужно сесть за стол или лучше не подходить. Все так пиздецки странно, будто во сне. — Оставайся, если хочешь. 

— Ну спасибо, — Птица фыркает и выгибает бровь, становясь снова похожим на себя. — Ты само радушие.

Олег усмехается и расслабляет плечи, ощущая, как спадает оцепенение. И как в груди заново что-то зажигается. Тянет рассмеяться от облегчения.

Он встречается с Птицей взглядом и кивает — мол, ну что, перемирие? Птица осторожно кивает в ответ. 

Что ж. С этим уже можно работать. 

В голове снова выстраивается план.