Work Text:
SPATIAL ISSUES
Когда Чан опускает подбородок и слегка наклоняет голову, он так силньо становится похож на щеночка.
Сегодня он не снял макияж, как делает обычно, краски размазаны по всему лицу, коричневые тени мягко стелются вокруг мокрых глаз. Вес его тела серьезно давит на бедра, но сам он в чужих руках мягкий, теплый и податливый.
Чонин думает, что…
Точнее, нет. Думать ему не под силу.
— Ну давай же, — молит Чан, поскуливая, и толкается бедрами вперед, пока его обнаженный пах не начинает тереться прямо о член Чонина, спрятанный под тканью штанов. Такой теплый. Чонин просовывает руки под худи хена, стискивая его гладкую талию и бока. — Йен-а, прошу.
— Ты такой нетерпеливый, — отвечает он, словно у него есть право на это. Чан раздраженно ворчит, сжимая в кулаках ткань чониновой фланелевой рубашки, лезет вперед, пока его живот не прижимается к животу макне, и все становится таким близким, интимным на грани прозрачности. Страх зажимает Чонину глотку — страх, что у них ничего не выйдет, что Чан оставит его и уйдет к другому, потому что они друг другу не подходят, не так, как остальные, боязнь, что они не вписываются в понятие нормы и что они не-…
Чан наклоняется к нему, и мысли Чонина превращаются в ничто от соприкосновения их губ.
Целовать Чанни так приятно. Целовать его слишком, даже чересчур приятно. Чонин сильнее сжимает его в руках, позволяя себе прикрыть веки. Чан выдыхает между ними и цепляется рукой за плечо, чтобы притянуть поближе; его рот мягкий, губы пухлые, и внутри так влажно от слюны… он мог бы провести так вечность, убежден в этом Чонин; когда маленький язычок Чана касается его языка, его прошибает до мурашек.
Вечность, целую вечность…
— Пожалуйста, трахни меня, — отрывается от его губ Чан с размазанной по всему лицу слюной. У Чонина голова идет кругом. Как он-… как он смеет просить о таком. Это нечестно. Чонин не в силах сказать «нет», пока Чан так гордо лыбится. — В меня влезло три пальца.
— Твои три пальца и мои три пальца — разные вещи, хен, — Чонин хихикает при виде дрогнувшей ухмылки Чана. — И член мой гораздо больше.
— Боже, поумерь свое эго.
— Да я не-… Ты член мой видел?
— Видел. И я хочу, чтобы он оказался внутри меня.
— Ты ведешь себя как избалованный мальчишка, — Чонин тычет пальцами в ребра Чану, пока тот не отталкивает его руки. — Обещаю, я тебя трахну, хен, но мне нужна смазка…
— Вот она!
— Да когда ты вообще успе-…
— Не хотел тратить время впустую, — отвечает он, пихая в руку Чонину маленький тюбик своей дурацкой смазки со вкусом и запахом клубники. — Ты… Ты сделаешь это. Прямо. Сейчас. Так что прошу тебя-я-я…
Чонин открывает смазку, выдавливая на ладонь:
— Ты и секунды потерпеть не можешь?
— У меня давно ничего не было… — бормочет Чан, роняя свою маленькую голову Чонину на плечо. — …ни, ах, с кем. И с тобой мы никогда, Йенни. Когда бы я..?
— Не говори о других, — резко прерывает его Чонин и вдруг чувствует, что заливается краской, ведь он-… он никогда прежде не был таким собственником, не ревновал. Боже, как стыдно. Он так сильно позорится. Но, с другой стороны, он и так вечно себя позорит. — Я просто хотел сказать, что тебе стоит быть терпеливее в наш первый раз. Согласен?
— Правда что ли? — Чан вскидывает бедра наверх, сжимая запястье Чонина. — Мне по барабану.
Чонин обожает, когда Чан такой — хмельной от возбуждения, от похоти и такой отчаявшийся, что он начинает творить все, что ему вздумается. Он не похож на себя обычного — скованного рамками, отягощенного чувством стыда. Сейчас Чан такой милый. Он вообще всегда милый. Чонин скользит кончиками пальцев по краям дырочки, заставляя хена подпрыгнуть.
— Ты правда засунул в себя три пальца?
— Я растягивал себя тремя, — щеки Чана обжигают пламенем шею Чонина. — В прямом смысле растягивал. Ну, знаешь, м-м. На манер ножниц. М-м… Боже, это так-…
Звук, вырывающийся из горла Чана, когда первый палец Чонина проникает внутрь, такой горячий и до одурения очаровательный. Его дыхание замирает, и он тычется лбом где-то под ключицу, и из его рта все вылетает это чувственное, высокое «ах, ах».
— Видишь, — говорит Йенни, полностью вгоняя палец внутрь. — Ты даже один не можешь нормально принять, хен. А говоришь, что мой член может влезть.
— Ты слишком высокого о себе мнения, — в его голосе слышится спесивость. — Нет, Йенни, ты правда веришь, на полном серьезе, что твой член не влезет? Мы тут поэтому, м-м, этим и занимаемся, да? Чтобы ты вошел в меня, и вообще-то…
Чонин изворачивается, вонзая зубы в мокрый загривок до громкого вопля Чана.
— Ты так много трещишь, — ворчит Чонин, прокручивая палец внутри прохода, пока Чан не начинает ерзать и извиваться всем телом. — Не могу дождаться момента, когда вытрахаю все мысли из твоей глупенькой головки, хен-а.
— Не говори так со мной.
— Только не говори, что тебе не нравится, — бросает в ответ Чонин. На часах половина одиннадцатого, и приближающаяся полночь уже охладила комнату, но тело Чана пышет жаром словно печка. Чонину хочется облапать его абсолютно везде, поэтому тянет за подол худи. — Снимай.
Чанни отстраняется. Такой хорошенький, когда его щеки горят от румянца, а глаза наполнены крохотными кристально чистыми слезами. Невероятный. Он буквально срывает с себя большую худи и съезжает по кровати назад, чтобы расстегнуть до конца рубашку Чонина и дернуть полы в стороны, обнажая для себя чужой торс.
— Ты можешь добавить еще палец?
— Я и на сухую могу член вогнать. Но я не буду этого делать. Научись терпению, сопляк.
Глаза напротив забавно округляются.
— Чонин, ты-… ты не можешь так ко мне обращаться.
— А разве лидер может забираться на коленки к макне и умолять вставить в него член, а? — сюсюкает с ним Чонин. Он достает палец и почти сразу толкает внутрь, ухмыляясь, как ненормальный, когда бедра Чана нетерпеливо подрагивают. — Ну что думаешь? Мне кажется, ты один проворачиваешь подобные делишки, хен.
— Прекрати болтать… блять!
Указательный и средний пальцы аккуратно соединяются, мягко проскальзывая внутрь. Грубо, но неумолимо они проникают в глубину, проезжаясь кончиками по нежным стеночкам. Чан счастливо вздыхает.
— Ты так глубоко, — бормочет он, стягивая рубашку Чонина с тела и обхватывая его торс; его задница поднимается все выше. — Так глубоко, Йен-а. Прошу, двигайся…
— Ты только и делаешь, что требуешь, — отвечает макне голосом таким мягким, что это граничит с унизительным сюсюканьем. — Скулишь всего от двух моих пальцев, хен. Уверен, что сможешь справиться со мной?
Чан скулит снова:
— Хватит… пожалуйста, ах, пожалуйста, побыстр—…
— Еще раз меня поторопишь, и я обещаю, что никакого члена ты сегодня не получишь.
— Что за грязный шантаж?
Чонин целует его в лоб, быстро и целомудренно:
— Просто учу тебя манерам, любовь моя.
Чанни раздраженно пыхтит. Чонин тихо смеется ему в макушку, а после проворачивает запястье, вынимая пальцы, а затем загоняя их внутрь с такой силой, что Чан дергается в его руках — он причитает и хныкает, и с каждым толчком пальцев внутрь звуки, вылетающие из его рта, становятся все тоньше и выше. Чонин разводит пальцы, растягивая стеночки, чтобы после надавить на…
— Твою мать, — сипит Чан. Короткие ногти впиваются в бедра, такие слабые, дрожащие и податливые. — Вот черт, Йенни, прошу, здесь, в этом месте…
— Я бы мог довести тебя до пика прямо так, — говорит себе под нос Чонин. Он раздвигает пальцы, дырочка Чана пульсирует, сжимаясь и разжимаясь — голодная, жаждущая, но все еще до одури тугая. — В тебя даже три пальца не влезет, хен-и. Стоит ли мне трахать тебя, хм…
— Заткнись, — задыхаясь, требует тот. Он слепо шарит в поисках руки Чонина, его пальцев, и это так мило, что Чонин не может сдержать идиотскую улыбку. — Внутрь. Внутрь меня.
— Маленькая жадная шлюшка, — выдыхает Чонин, и Чан трепещет в его руках. Макне растягивает его двумя пальцами, прежде чем внутрь вторгается третий, мучительно медленно. Чан все еще напряжен. — Расслабься, — говорит он. — Нет нужды так напрягаться, хен. Я же с тобой так любезен.
— Саднит, — от тихого, мягкого и такого уязвимого голоса хена вся кровь в теле Чонина приливает к члену. — С-с-саднит и ноет. Умоляю…
— Ну-ка тихо, — приказывает Чонин, и то чувство контроля, что он ощущает над своим лидером, над своим хеном (!) сводит его с ума. Он крутит указательным пальцем, чтобы тот как следует расположился внутри. — Хочешь, чтобы я остановился?
— Нет, — едва шепчет Чан. Слово сливается с воздухом, выдыхаемым в нежную кожу шеи. По телу Чонина бегут мурашки. — Нет, но… но…
Чонин проталкивает пальцы так глубоко, насколько это возможно, и Чан дергается с такой силой, что макне приходится схватить его за талию, прижимая ближе к своей груди, чтобы тот никуда не делся.
— Ты справишься, — уверяет его Чонин, целуя загривок в гусиной коже. — Так ведь?
— Хнф-… Да… — вздыхает он, дрожа всем телом, трепеща от каждого медленного движения пальцев внутри. — Я-… я справлюсь. Я буду хорошо себя вести, я-… Я обещаю, я-…
— Иначе придется обойтись без члена, — Чонин прижимается губами с мокрым поцелуем к шее, рядом с коротенькими волосиками на затылке. Он с силой потирает бугорок простаты, нянча Чанни, когда тот попискивает. — Ты такой милашка, хен.
Чан стонет, а его ушки заливаются краской.
Хватка Чонина крепнет — Чан никуда не должен рыпаться; пальцы скользят туда-сюда так медленно, насколько это вообще возможно. Ощущения невероятные: скользить в густой смазке внутрь дырки так приятно — словно он раз за разом убирает лезвие в ножны; Чонин толкает пальцы наверх, тянет на себя, а потом вновь толкает внутрь, потирая нежные стеночки, а потом оглаживая простату и разводя их в-…
— Блять, — хрипит Чан, пока его дырочка туго сжимается вокруг пальцев. Чонин хочет любоваться видом. Хочет любоваться видом, хочет видеть, как слезы стекают по его мягким щечкам, хочет… он так хочет увидеть, как Чан весь измарается… — Ах, а!
— Прекращай, — твердит Чонин, когда тот весь поджимается снова. Рука соскальзывает с талии Чана, вместо этого прихватывая волосы, мягко натягивая пряди, заставляя запрокинуть голову. Его рот весь мокрый, подбородок блестит от слюны. Чонин наклоняется ближе, слизывая влагу. — Расслабься.
— Не могу, — выдыхает Чан. Он дергается, чтобы отвернуть лицо, пытается, но Чонин стискивает его челюсть, поворачивая обратно к себе. — Не-… не надо. Это пошло. Ты глубоко, так глубоко, я чувствую, как твои костяшк-…
— Ну тогда я доведу тебя до пика лишь пальцами, — Чонин вынимает пальцы почти до самых кончиков, прежде чем загнать их обратно. Милейшее личико Чана морщится — он сводит брови, стискивает глаза. В этой манере Чонин его и трахает — жестко, с размахом, пока его костяшки то и дело проезжаются по краям его маленькой дырки, растягивая проход. — Согласен? Ты кончишь на пальцах своего макне-…
— Хочу тебя, — захлебывается воздухом Чан. То, как он говорит это — беззастенчиво, откровенно, без всякого стеснения, предельно честно — заставляет сердце Чонина застрять где-то посреди его горла, заливая все вокруг чем-то красно-сырым и кровавым. Чан льнет к нему, выбивая себе короткий поцелуй; зубы вонзаются в тонкую нижнюю губу Чонина. — Прошу.
Чонин должен сказать нет, ну просто чтобы подразнить, чтобы тот попросил, прямо и нежно и в деталях, но не может, особенно когда Чан выворачивает перед ним душу как никогда прежде. Их рты сталкиваются, пальцы сжимают основание черепа, и Чонин целует его изо всех сил — отчаянно, скорее страстно, чем умело, проникая языком внутрь и проходясь по маленьким клыкам, пока собственные зубы царапают пухлую нижнюю губу. Чан кладет руку ему на грудь, романтично и любовно, и на губах Чонина тают сладкие стоны хена. Голова идет кругом. Его большой ладони хватает, чтобы целиком обхватить шею Чана. Он прихватывает его за горло, а Чан плавится на нем, словно лед.
Он мог бы заниматься этим целую вечность.
Чонин заглатывает воздух, когда они отрываются друг от друга; во рту остается привкус дурацкого бальзама с вазелином. Чан трепещет всем телом, его зацелованные губы наливаются кровью. Чонин разводит пальцы, проворачивая их вперед-назад, и каждый раз смазка громко хлюпает. Чан весь подбирается, пряча лицо в шее Чонина, пока тот позволяет.
Именно что позволяет. Вот что значит в кои-то веки вести за собой, быть способным подчинить своей воле даже лидера. Это не то же самое, что быть избалованным, залюбленным макне, чьи желания всегда исполняются, просто потому что он их малыш. Нет, сейчас все иначе, потому что это он балует лидера, как сам того хочет, и он… он правда может, прямо сейчас, взять поводья и…
Чан толкает ноги Чонина маленькими щиколотками:
— Айен.
— Думаешь, достаточно? — шепчет он в чувствительное ухо. По правде говоря, все его тело чувствительно. Чонин хочет разложить его голым на столе, вскрыть и посмотреть, почему он такой. Он сходит с ума. Откуда эти странные мысли. — Думаешь, я смогу войти, милый?
Чан издает странный звук и вертит головой так сильно, что его макушка бьет по подбородку:
— Не называй меня так, — говорит он с придыханием, захлебываясь стонами. Его отчаяния хватает на фальшивое недовольство. — Не смей. Ты можешь… можешь.
Он до отвратительного милый. Чонин хочет откусить ему ушко. Он проталкивает пальцы до влажного хлюпа еще один разок, пока Чан не начинает пинаться.
— Не двигайся.
— Или что? — нарывается тот. — Ты меня заставишь?
Чонин в последний раз раздвигает стеночки пальцами и вынимает их из ануса.
— Могу и заставить, — он легонько бьет ладонью по мягкой дырке. — Но ты же будешь хорошо себя вести, разве нет?
— Да, — сдается Чан. Он отстраняется, облизывает губы, окидывая тяжелым взглядом торс Чонина, его грудь и живот. Он никогда прежде не позволял своим глазам так грязно и бесстыдно скользить по чужому телу.
Прежде… прежде, когда напряжение зашкаливало, повисая густым туманом в воздухе, Чан даже не смотрел в его сторону — только на съемках, потому что был вынужден; они оба упрямились, показывали характер и… блин, да кого это ебет. Чан очерчивает пальцами линии его пресса, играя с мелкими волосками на дорожке к паху. Та самая дорожка к счастью.
— Я буду хорошо себя вести. Обещаю.
— Послушная шлюшка, — тихо шепчет Чонин, и рука Чана замирает. Темный румянец заливает его лицо, его член дергается. Айен тянет большими пальцами расслабленное кольцо мышц, раскрывая проход, пока Чан жмурит глаза. — Подвинься, хен. Мне нужно стянуть штаны.
Чан сползает с ног, хватаясь за плечо Чонина, когда тот приспускает треники.
— Как же ты горяч, — скулит он, и этот звук прошибает дрожью. — Такой огромный. Что за нахуй, Йенни.
— Ты мне не раз отсасывал, — напоминает Айен, вытягивая ноги и спуская боксеры вниз; он пытается их стряхнуть с ног, но они не стряхиваются, цепляясь за его огромные лодыжки. — А, хен, оно не-…
— Мой милый малыш, — щебечет Чан, помогая стянуть белье вниз по ногам и отправляя его на пол; на его руках вздуваются мышцы, бицепсы наливаются силой; с каждым движением его огромные мускулы движутся под кожей. У Чонина повышается слюноотделение. Он такой крутой. Чан невероятно крутой. — Мой малыш такой неуклюжий.
Чонин закатывает глаза, усаживая Чана обратно к себе на коленки. Его член так аккуратно и так удачно ложится промеж ягодиц. Лицо Чана искажает гримаса наслаждения:
— Ах.
Чонин тянется вниз, чтобы растянуть дырочку, пропихивая три пальца за раз. Входит легко, как по маслу, отверстие сочится смазкой, умиротворяюще теплое — Айен не сможет долго продержаться:
— Ты в порядке?
— Я п-потрясающе, — голос Чана ломается. — Не мог бы ты… не мог бы ты? Пожалуйста.
Чонин целует его:
— Не мог бы я что?
Он, конечно же, шутит, ведь он и сам на грани того, чтобы буквально скукожиться до состояния сухофрукта, если в ближайшее же время его член не окажется внутри. Еще один поцелуй заглушает отчаянные тихие стоны Чана, и этот поцелуй грязный, со слюной, соединяющей их рты тонкой ниточкой. Айен поглаживает округлость внизу его животика, там, где из-за упражнений мышцы немного вздулись. Он правда до боли в теле хочет сожрать Чана. Головка его члена упирается во влажную дырочку, и тело Чанни вдруг все подбирается.
— Малыш, — попрекает Чонин. — Расслабься.
— Хххххфмда, — бубнит Чан, обвивая своими огромными руками шею Чонина — так удобнее спрятать лицо. Мурашки завоевывают все больше места на теле Чонина — его шея всегда была эрогенной зоной. — Вставляй, малыш.
— И что, даже не посмотришь на меня?
Чан замирает:
— Тебя кто-то подменил?
— Мм?
— Ты таким дерьмом не занимаешься, — говорит он, отрывая подбородок от плеча Чонина, чтобы посмотреть глаза в глаза. Устрашающе до чертиков. Чонин тяжело сглатывает. — Обычно, я имею в виду. Только не говори мне, что ты размяк, Йенни.
Чонин проводит рукой по своему члену:
— Уж точно не назвал бы это размяканием.
— Ах ты маленький говню-…
— Мне нужно, чтобы ты расслабился хен-а, — низко бормочет Чонин. Чанни закусывает губу. Его дырочку растягивают два пальца, головка члена скользит у входа. — Я смогу войти, но тебе будет больно, если ты не расслабишь мышцы.
— Хорошо, — выдыхает тот. Чонин наклоняет голову, чтобы оставить отпечаток своего поцелуя на нежной коже под ключицей, где легко оставить синяк, но там же, где его легко будет скрыть. — Ты можешь… войти. Наконец-то?
С влажным звуком Чонин отрывается от кожи, потирая оставшееся красное пятнышко, которое скоро зацветет фиолетовым.
— Наконец-то, — вторит он Чану, хватая того за бедро, чтобы подвести его ближе к своему члену. Он выдавливает возможно-слишком-много-никогда-не-слишком-много клубничной смазки в ладонь и растирает по члену, а потом и по растянутой маленькой дырочке, замечая, как Чан весь трепещет в его руках. Глубокий вдох, и Чонин открывает глаза, чтобы взглянуть на него:
— Ты правда мне нравишься, хен.
Смешок Чана — услада для глаз. Вся эта нежность — она льется на Чонина, он захлебывается от смущения. Его лицо розовеет.
— Я тоже люблю тебя, малыш.
В горле Чонина булькает совершенно ублюдский тупой звук, и он стыдливо жмурит глаза:
— Хен.
А после порывается вперед, прижимаясь ртом к губам напротив.
— Я люблю тебя, — повторяет Чан. — А теперь вставь мне, пожалуйста.
Да. Да, точно, у него же есть незаконченное дельце. Он хватает член, оглаживая бедро Чана, приставляет головку ко входу и-…
Оно не-…
— Ну же, — подгоняет Чан. — Вставляй. Не-… не дразни меня, Айен-а, прошу…
— Я не дразню, — говорит он. Он тянет Чана за бедра вниз, раскрывает дырочку пальцами, приставляя кончик члена, давит на вход, подкидывает бедра, но… — Оно не вставляется.
Чан фыркает. Его руки упираются в грудь Чонина, бедра подаются назад:
— Что за-…
Чонин крепче стискивает его талию, удерживая близко к члену; его теплое пульсирующее нутро так соблазнительно близко:
— Бога ради, не дергайся!
— Нет, — начинает тот канючить. — Погоди. Йенни, странное ощущение, очень-очень странное…
Чонин отпускает его торс, раскрывая большими пальцами его дырку:
— Хен-а, — говорит он, растягивая припухшее колечко мышц. — Я думал, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул. Я уже не могу остановиться.
— Не мог-…
Чонин впивается зубами в мягкую ушную раковину, заставляя Чана вскрикнуть, а его тело превратиться в лужицу. Он продолжает растягивать большими пальцами его маленькую дырочку, вытекающая из нее смазка оставляет липкие следы на его члене, но он снова растирает ее вокруг чановой дырки, приставляет головку и...
…и она проскальзывает внутрь с влажным звуком. Чонин уже на грани оргазма.
Чан мямлит абсолютную бессмыслицу, его рот липко жмется к ключице. Проход сжимается, и Чонин шлепает его по ноге:
— Заканчивай, — говорит он немного сдавленным голосом. Он наощупь находит смазку, приставляя тюбик к растянутому проходу и выдавливая субстанцию прямо внутрь. Чан взвизгивает. — Больно?
— Типа того, — влажно выдыхает тот. Он отстраняется, проводя рукой по волосам, все его мышцы напряжены. Взгляд у него дурной, блестящий из-за собравшихся слез. — Но… это приятно.
— Станет еще приятнее, — заверяет Чонин.
Воздух вокруг них весь застыл. Прохладно. Чанбин и Хенджин уже давным-давно ушли спать, а Джисон смылся в другую общагу, чтобы потрахаться и заняться всякими гейскими делишками с Феликсом. Тихо, будто в другой реальности, и это замечательно. Он заставляет Чана подставить лицо под свои поцелуи:
— Можно?
— Пожалуйста.
Он кажется… кажется таким маленьким. Его тоненький голос, такой покорный; Чонин целует его снова, сильнее, грубее; он стискивает член у основания, потому что кончать еще рано, толкается внутрь, но встречает слишком много сопротивления. Дырочка Чана пульсирует вокруг головки, такая тугая…
— Не влезет, — выдыхает Чан, будто это не он чуть ранее умолял Чонина войти. — Чонин-а, любовь моя, оно не войдет, не-…
Чонин раздвигает пальцами его проход, уверенно вращая бедрами:
— Войдет, — говорит он, шипя, когда внутрь проскальзывают первые сантиметры. Чан стонет, охрипло и тяжело. — Твое тело… оно справится. Сделает так, как я скажу, хен. Так ведь?
Он загоняет член дальше, снова тянет пальцами проход, добавляя еще больше смазки из тюбика. С каждым движением бедер, стеночки все больше обхватывают его член. Все больше скользят по его стволу.
— Пожалуйста, — слезно скулит Чанни, подаваясь бедрами назад. — Пожалуйста-а-ах, оно не проходит, пожалуйста-пожалуйста…
— Ты сможешь, — бормочет Чонин. Он поглаживает потные округлые ягодицы, толкая бедра вперед. — Ну ты и плакса. Ты же сам просил, хен. Разве это не ты должен меня впустить?
Чан дрожит. Его широкие ладони прижимаются к талии Чонина, голова снова падает на плечо:
— Я впущу, если… если ты будешь мил со мной. А ты со мной совсем не мил, Йенни.
— Куда еще милее? — сюсюкает с ним Чонин. Он ведет рукой от талии до его груди, хватаясь за мышцы, поскребывая ногтем сосок, а потом целиком обхватывая грудь. Чан стонет. Он проникает глубже. — Я трахаю тебя, как и обещал, я прекрасно тебя растянул, я тебя целовал, я сделал все, о чем ты меня умолял, хен-и. И ты еще и обвиняешь меня в том, что ты не можешь…
— Прекрати болтать, — просит Чан. Все его тело такое мягкое, теплое и совершенно невыносимо дерганное. Его бедра беспрестанно движутся, вечно он везде лезет своими руками. — Ты… это…
— Прекрати дергаться, — шипит Чонин, шлепая ладонью того по спине, а потом берет его за дрожащие руки, переплетая их пальцы и оглаживая тонкие запястья. Второй рукой он хватается за мякоть бедра и толкает его вниз, на свой член; он так вкусно поддается, рот Чана распахивается, и он едва не пищит, и черт, Чонин скоро кончит…
— Йен-а, — сипит Чанни, все его тело так сильно трусит. Внутри Чонина разверзается темнота. — Твою мать, твою мать!..
— Тебе хорошо? — спрашивает он, немного отчаянно, немного одуревше. Он потихоньку вращает бедрами, и Чан издает гортанный стон. — Хен-а, тебе-… тебе хорошо? Тебе нравится?
— Глубоко, — бормочет он, выворачивая руки в хватке Чонина. Будто он хочет их вырвать, но не может. — Так-… так глубоко, я не могу…
Пальцы оставляют следы на талии, когда Чонин опускает его своем члене. Чан всхлипывает.
— Не можешь? — спрашивает он с придыханием. — Не можешь, хен? Я могу вытащить, если хочешь.
Его руки конвульсивно дергаются в хватке Чонина:
— Нет-нет, пожалуйста, — молит он. — Не надо.
Чонин напоследок еще крепче стискивает его запястья, а затем выпускает их из рук:
— Ладно, — соглашается он и меняет положение, упираясь коленями в матрас; Чан все глубже съезжает вниз по члену. — Только не дергайся. Я знаю, ты хочешь, чтобы я тебя удерживал, но мне нужны руки…
Чан хлюпает носом и трет щеку одним из запястий:
— Я не специально, — тянет он, рождая в Чонине невероятно мягкое чувство. Чан хватается за его бицепс. — Для чего тебе это?
— Однажды я трахну тебя, держа у стены, и ты поймешь.
— З-заткнись, — заикается он, весь горя смущением, и… да. — Ты даже сейчас меня не можешь трахнуть. Как ты сможешь…
— Если тебе так не терпится… а! …так и скажи, — Чонин выскальзывает их прохода. Он крепче хватает того за бедра — боже, они все будут синие — и насаживает его на себя. Чан вскрикивает. Он снова толкает его вниз, сильнее. — Ты такой тугой… но не волнуйся, я растрахаю тебя под себя.
— Ты не смож-…
— После такого твоя дырочка не сможет закрыться обратно, хен-а, — дразнит его Чонин. Он скользит руками по спине вниз, стискивая бархатные бедра, а потом резко опрокидывая Чана на матрас с мягким звуком. — Так норм?
Чан глядит на него широко распахнутыми глазами, его рот открыт от удивления. Он дважды моргает, хватаясь за постель у головы, пока его щеки горят ярко-розовым румянцем. Сердце Чонина пропускает удар.
— Вау. Эм… да.
Чонин больше не хочет тратить время на разговоры. Он хватает его тонкие икры, вздергивая их наверх, к талии, и движет тазом вперед, пока он полностью не погружается в Чана. Тот… тот выглядит таким неожиданно уязвимым, почти что хрупким, и Чонин никогда его прежде не видел таким. Внутри него огромной волной поднимается желание защитить, он подается вперед, чтобы поцеловать и…
С первым толчком внутрь Чонин едва не кончает. Едва, слава богу. Тело Чана изгибается, и он громко, очень громко стонет, обезоруживающе сладко. Чонин целует его крепче.
— Малыш, — говорит он, когда они отстраняются, быстро дыша, все в слюне. — А-ах, слишком, а, слишком глубоко, прошу тебя…
— Ты столько болтаешь, — Чонин выходит, прежде чем вогнать член внутрь снова, с такой силой, что изголовье кровати ударяется о стену. Его не ебет, как там поживает Хенджин (ну, если быть точным, он переживает за Хенджина в целом, но сейчас это неважно). Его пальцы вжимаются в мышцы икр, он дергает Чана на себя, трахая его сильнее; Чанни скулит, его руки толкаются в грудь напротив, пока маленькие пальчики скользят по ключицам, и все это мешает Чонину сосредоточиться на ритме, он не может сконцентрироваться…
Одной рукой он перехватывает ладони Чана, прижимая их к своей груди, второй по-прежнему стискивая левую лодыжку.
— Ты, блять, перестанешь елозить? — он стискивает запястья, давая тому понять серьезность просьбы; кожа такая нежная, а косточки такие тонкие, что Чонин может все прощупать. И это пускает его в головокружительное приключение. Взгляд Чана опускается на его захваченные руки, и его нижняя губа дергается. Так… морально это так неправильно — хотеть, чтобы он разрыдался, так ведь? Но это не имеет значения. — Слишком сильно? Хен, скажи мне, если…
— Сексуально, — выдавливает из себя он, его ресницы трепещут, а щиколотка толкается в спину Чонина. — Двигайся уже.
Он избалован донельзя. Чонин все равно его любит, очень сильно. Он вращает бедрами, погружаясь так глубоко, насколько это вообще возможно, меняет угол проникновения, чтобы задеть простату, и ждет. Чанни кряхтит:
— А, прошу, двигайся.
Иногда Чонину кажется, что у него есть кинк на покорность, — его член буквально дергается, набухая сильнее, когда Чан вот так, по-хорошему просит его. Он медленно выскальзывает из дырочки, загоняя член внутрь снова и снова, наконец набирая размеренный темп, от которого его таз ноет, зато Чанни стонет. Громко. Очень громко.
Чонин упирается коленями в матрас, принимаясь его трахать со всей силы; смазка хлюпает при каждом толчке внутрь, кровать стучит о стену тоже, отбивая со стены кусочки штукатурки. Свободной рукой он прихватывает ягодицы и дергает Чана на себя, насаживая на член глубже. У Чонина вырывает слабый смешок, когда Чан взвывает.
— Ты так шумишь, — выдыхает Чонин, глядя, как хорошо Чана разбирает от удовольствия, как румянец растекается по его телу до самого пупка. — Хен-а, мы тут не одни живем.
Чан всхлипывает. Его глаза, глядящие в ответ, сияют от слез; Чонин замечает, как дергается его горло от нового всхлипа:
— Йен…
— А они ведь будут слушать, как ты меня умоляешь, — Чонин склоняется над Чаном, прикусывая нежнейшую кожу ключицы. Он царапает кожу клыками. Чан весь сжимается вокруг него, разбито хныкая. — Они обязательно услышат.
— Чонин… Йен-а, что… — Чан захлебывается воздухом, бессмысленно дергая запястья из чониновой руки. Йенни перехватывает его за талию, и его бедра ускоряются, погружаясь еще глубже. Ему самому не хватает воздуха, Чанни вытягивает мощную шею и стонет, высоко и разбито. Он отворачивается, прикусывая подушку, его мягкие щеки становятся пухлее, и…
Чонин отпускает его запястья, поглаживая его линию челюсти, зачарованно глядя на раскрытый рот Чана, фруктово-красный, влажно сияющий от слюны. Щеки пылают ярче, чем цветок гвоздики.
— Не смей, — запрещает Чонин. — Я хочу, чтобы все… все знали, что это я… хнн… это я тебя ебу, ясно? Пусть они все слышат, хен. Пусть…
— Это неловко, — выдавливает из себя он, едва в сознании; рука хватается за изголовье и его мышцы — о боже! — пока вторая стискивает плечо Чонина, пытаясь найти опору. Он жмурит глаза, на ресницах повисают крупные слезинки. По венам Чонина бежит эйфория в чистом виде. — Они… ох, Йенни, они…
О, Чонин хочет подарить ему целый мир, хочет избаловать его до невозможности. Он отстраняется, чтобы посмотреть, как его член выскальзывает, устраивая беспорядок между ног; смотрит, как его нутро растягивается, пульсирует и пытается сжаться.
— Милашка, — говорит он, грубо толкаясь бедрами, заставляя член проезжаться прямо по простате. Чан ноет. — Дорогой, ты… ты такой милый. Ты же знаешь? Ах-ах, ты такой милашка.
Он будто сходит с ума. Словно стоит в шаге от аневризмы. Он прижимается к губам Чана, впиваясь зубами в нежную плоть, оглаживает все его тело руками, вбиваясь в дырку на сумасшедшей скорости. Чонин кусает его за подбородок, трахая его в надежде, что тот сломается, откроется и, хоть раз в жизни, станет глиной в руках Чонина…
— Я сейчас кончу, — язык у Чана заплетается. Пальцы впиваются в плечи Чонина с огромной силой, его голова падает набок, выставляя на показ шею. В уголках его губ пузырится слюна, Чан закусывает губы, постанывая. — Блять, малыш, я сейчас…
— Ммм, да? — выдыхает Чонин, пробегаясь пальцами по мокрому розовому кончику оставленного без внимания члена. Чан извивается в его руках, и Чонин воркует над ним, трахая его все сильнее и сильнее; стеночки крепко обхватывают его член, заставляя потерять ритм. — А ну прекращай, — рычит он, держа талию хена в стальной хватке. Одной рукой он хватает хрупкое запястье, оборачивая пальцы вокруг красных следов, там, где уже остались его отпечатки. Метки. Его колени соскальзывают с матраса.
— Прости, ты… ах-а, ты близко? — спрашивает Чан. Чонин буквально загипнотизирован его проявившейся хрупкостью, тем, как все его тело трусит, тем, как это симпатичное личико розовеет с каждой фрикцией. Он одержим тем, как подрагивают его руки, желая прикрыть тело. Неужели это тот самый Чан, которого он когда-то боялся? — Чонин-и, милый, ты… ты кончишь со мной или…
Чонин сцеловывает слова прямо с его губ, посасывая плоть и покусывая. Он хочет избавить Чана от переживаний — тот сделал для него и так предостаточно, проводя поздние часы с Чонином, отдавая всего себя, чтобы вылепить из него к-поп звезду. Чонину еще предстоит сделать многое, чтобы отплатить ему. Сейчас же…
— Ты моя маленькая игрушка, — шепчет он, вторгаясь в его тело сильнее, мощнее, пока Чан срывается почти на фальцет. — Ты целиком и полностью принадлежишь мне. Моя куколка, моя маленькая куколка…
Чан снова всхлипывает. Это потрясающе.
Он упирается взглядом в Чонина, ударяя его по груди:
— Заткнись!
— Весь из себя такой взрослый мальчик, а на деле даже не можешь нормально принять член макне…
— Йенни, — о боже, он говорит так деликатно. Хлопает мокрыми глазищами и тянется свободной рукой к члену, набухшему, покрасневшему, истекающему предэякулятом на живот. — Можешь… сильнее, можешь?
— Хен-а, — бормочет Чонин, отталкивая руку, тянущуюся к члену. Чан весь извивается, его член, оставленный без стимуляции, пульсирует. Я мог бы его натренировать, думает Чонин, мог бы натренировать его достигать оргазм без прикосновений. Чонин насаживает его на член снова и снова, пока тот такой податливый, мягкий, открытый и…
Чан бьется в его руках, мышцы на животе сокращаются:
— Сильнее.
Чонин отпускает его запястья, хватая широкие бедра, чтобы опустить тело на себя, расталкивая нежные ноги для самого глубокого проникновения внутрь. Глаза Чана закатываются, его член истекает смазкой на животе; его тело все пылает, и Чонин немного меняет угол проникновения, чтобы…
Чан вскрикивает, будто он игрушка, которую неловко сдавили, и кончает на самого себя. Краснота растекается по всему его торсу, щеки заливает румянец цвета спелой клубники; его глаза на мокром месте, а влажные ресницы слипаются от слез. Он такой хорошенький. Удовольствие ему к лицу.
Жар заставляет кровь в венах вскипать. Чонин опускается на предплечья, отчаянно прижимаясь губами ко всем возможным участкам кожи Чана, он больше не может носить маску, поэтому просто грязно его имеет, концентрируясь лишь на огне, вылизывающем низ живота. Чан скулит от чрезмерной стимуляции, обвивая руками Чонина сильнее. Его член обмяк, весь розовый, истекающий влагой. Чонин находит пухлые губы, маленький язычок, неловко раздвигает их пальцами, и Чан инстинктивно начинает их посасывать.
Слюна вытекает из его рта. Чан вздрагивает с каждым резким толчком, весь усталый, выжатый до последней капли, горящий от чрезмерной чувствительности. Чонина не должно возбуждать такое, но возбуждает. Он хватает чужое запястье, сжимая крепко-крепко, и Чан весь такой тугой, теплый и… весь такой подходящий Чонину, целиком и полностью, принадлежащий лишь ему и никому бол-…
— Хен, — и на выдохе Чонин кончает глубоко внутрь Чана.
В ушах звенит. Он валится на Чана всем телом, пачкая спермой их животы. Чан должен бы возмутиться, но его сейчас ничего не волнует, к тому же Чонин заслужил это за хороший секс, так ве-...
— Я люблю тебя, — признается Чан, и Чонин чувствует, как превращается от смущения в томатное пюре. Он тычется носом в плечо Чана, отчаянно желая сказать эти же слова в ответ, желая перебороть себя, но вместо этого Чан добавляет. — ...люблю, но ты та еще свинья. Реально противно.
Тело Чонина обмякает. О ведет рукой до шеи Чана и сжимает горло. По приколу:
— Не говори так со мной, старикашка. Миллениал. Ты был, есть и будешь стариком.
— А ты оттрахал этого старика.
— Не отменяет твоей старости, — бормочет Чонин. Он лижет языком там, где пульс Чана ускоряется, кровь тяжело пульсирует под прикосновением. Кажется, теперь Чонин понимает вампиров. Он лижет там снова, замечая дрожь Чана. — Я был слишком грубоват с тобой?
— На все сто процентов, — выдыхает Чан, хрипло посмеиваясь. Их обволакивает чувство комфорта, исходящее от жаркого, словно печка, тела и холода комнаты. Чонин мог бы провести здесь столетия. Он так сильно любит Чана. — И если завтра мне придется нацепить повязку для запястья, я тебе врежу.
— Просто тебя так легко мутузить, — говорит он, проводя большим пальцем по истерзанным рукам, по своим собственным отпечаткам, наливающимся лиловым. — Разве не симпатично?
Чан закусывает губу:
— Извращенец.
Чонин фыркает. Он переворачивается набок, находя чановы бумажные полотенца и отрывая длиннющую дорожку:
— Поверить не могу, что ты смог съехать с этой темы на лайве, хен.
Чан в ответ гудит. Его глаза уже прикрыты, лицо все еще горит розовым, губы застыли в полуулыбке. Таким расслабленным Чонин видит его крайне редко. Он тяжело сглатывает, вытирая свой живот бумажным полотенцем, откидывает в сторону и отрывает еще. — Ты и вправду позволил мне кончить внутрь, хах?
— Даже не напоминай мне об этом, — говорит Чан. — Боже. Как ты думаешь, парни слышали нас?
— Понятия не имею, — отвечает Чонин, хотя он знает, что те наверняка слышали абсолютно все. — Это что, так важно?
— Гаденыш.
Чан жмурится от крепкого поцелуя, его израненные губы пылают алым.
Чонин подбирает свою бедную клетчатую рубашку, стирая с бедер Чана сперму, смазку и бог знает что еще, а потом накрывает их обоих одеялом. Близость пугает до усрачки — она всегда заставляет Айена захлебываться в своих мягких волнах, но нет больше ни одного человека в мире, кому бы он доверял так, как доверяет Чану. Его безопасность и опора. Навсегда.
Чан цепляется за его шею, притягивая ближе. В таком виде — от души выебанный — он такой чудесный. Размякший. Медово-сладкий. Его рука ложится в ладонь Чонина, пальцы играются с его религиозным кольцом.
— Ты его не снял.
— А должен был?
— Конечно же нет, — отвечает Чан. Он отпускает руку, моргая. — Боже. Мы ведь только что это сделали. Полностью.
Чонин щиплет его за руку:
— Да ты вообще ничего не делал!
Чана заливает краской:
— Клянусь, в следующий раз…
— Ну уж нет, не надо ничего, — возражает Чонин, проводя рукой по пушистым волосам. — Тебе так идет. Быть оттраханным до состояния отупения. И тебе ведь нравится, когда твое тело используют, разве нет? Нравится принимать все, что я тебе даю-…
Ладонь Чана больно шлепает по груди:
— Заткнись, — говорит он, но не может скрыть взволнованное придыхание. — Боже, ты где так научился разговаривать?
— Тебе лучше не знать.
На его щеке появляется ямочка:
— Да уж.
Чонин хватает хена вокруг талии, прижимая к себе ближе: широкая, мускулистая и невероятно красивая спина находит место у его груди.
— Спи, хен, — говорит он тихо. — Не ревнуй.
Чан фыркает. Он вжимается носом в подушку, и Чонин мысленно дает себе пять за то, что умудрился отыметь хена до состояния нестояния.
— Я не ревную.
Чонин хочет съесть его заживо, но не может. Вместо этого прижимается губами к синяку, расцветшему на острой лопатке, всасывая кожу до боли. Чан шипит.
— Спи уже, — повторяет Чонин.
— Хорошо, хен.
У Чонина перехватывает дыхание.
— Чет мне захотелось поиграть в Геншин, — бубнит Чан, устраиваясь поудобнее и ни капли не подозревая, что в голове у Чонина рушатся и строятся заново целые города, а все потому, что тот назвал его хеном. Он и так обычно так делает, но они в посткоитальной эйфории и да, Чонин реагирует слишком сильно. — А ты не хочешь поиграть в Геншин?
— Малыш, — просит Чонин, розовея от смущения. — Прошу, спи уже.
— Ты такой скучный, — мягко и сонно бормочет тот. Его тело постепенно остывает под руками Чонина, но по-прежнему мягкое, словно облачко, и такое податливое. Чонин наклоняет ему голову, прижимаясь губами к его рту, пока чувство обожания заливает его внутренности конфетно-розовым. — Доброй ночи, Йенни.
Навсегда, думает Йенни искренне.
Он крепче обхватывает челюсть Чана ладонью и целует его со всем чувством:
— Доброй ночи.