Work Text:
Когда Наполеон наблюдал за тем, как в сторону Ильи летят часы его отца далёким летом 63-его, он честно не думал, что всё получится так.
Да, к концу миссии они с коммунистом нашли общий язык, а после даже смогли вполне дружелюбно разделить пару бокальчиков на балконе у их такого себе костерка, но в планах и в мыслях тогда были только новое дело под новым руководством и как бы смыться от Сандерса после этого. Новоприобретённое партнёрство было многообещающим, но не пахло долговечностью, так что Соло настроился наслаждаться, но не слишком сильно.
Как оказалось, Стамбул, вместе со своими переворотами, жаркой погодой и турецкими тапочками, прятал в себе ещё и то, что было принято называть прекрасными возможностями для тимбилдинга. Миссия с самого начала шла продуктивно – как его приучил говорить Илья, без сучка и без задоринки: их легенды сомнений не вызывали, замки вскрывались, люди раскалывались, их черепа под кулаками Ильи не раскалывались, а потом Габи вспомнила, что у Курякина день рождения на носу, и в конце июля им даже удалось выкроить себе вечер для празднования. Тот долго отнекивался, и на спиртное им его уговорить так и не удалось; в итоге они тогда пили скорее за гарантированный успех миссии, чем за него – стаканы с водкой, виски и гранатовым соком сталкивались над очередным гастрономическим изыском, которым Соло их тогда баловал. Под самый конец Илья им даже немного поддался, на настойчивые просьбы о тосте от именинника встав, и, оглядев их хитрым взглядом, пробасил на русском:
– Чтоб хуй стоял и деньги были!
От неожиданности виски чуть не пошёл у Наполеона носом, и пока он откашливался, а Габи непонимающе пыталась выяснить у них обоих, что такого сказал Илья, Соло всё-таки заметил, что хитринки у русского в глазах стали соседствовать с чем-то ещё. К полуночи Габи совсем разомлела, да и сам Наполеон тогда уже приятно захмелел, но убирая со стола и искоса наблюдая, как Илья аккуратно несет уснувшую немку в её номер, он всё равно услышал мягкое:
– Спасибо за вечер, Ковбой.
Вопреки успеху миссии, из-за всей политической шумихи им всё равно пришлось просидеть в Турции до самой осени, максимально заметая следы, хотя эта часть уже походила на внеплановый отпуск. Для Теллер пляж стал любимым местом во всём Стамбуле, а вот Наполон заметил, что к августу постели прекрасных незнакомок в его личном списке местных достопримечательностей с первого места вытеснила гостиная в номере русского. Он и сам не понял, как так получилось. Просто в один из вечеров он, слишком увлёкшись спором с Ильёй, совершенно забыл о назначенном свидании, а потом это повторилось, и ещё раз через несколько дней, и в какой-то момент он поймал себя на том, что вот уже неделю коротает вечера за партией в шахматы и очередной жаркой дискуссией с этим интригующим русским, и с удивлением понял, что чего-то другого даже и не хочется.
Он тогда жутко испугался.
Но близился конец лета, Вейверли уже начал вывозить своих людей из страны, а аккурат 31 августа сообщил трём агентам, что их крепкая дружба продлевается бессрочно, и тревожные мысли о привязанностях и долговечности, my ass, привычным образом отошли на задний план, уступив место предвкушению нового дела.
Как оказалось, те летние месяцы в 63-м у всех троих были последним подобием отпуска на ближайшие полтора года, потому что за Стамбулом последовала просто сумасшедшая неделя на африканском континенте, откуда их на несколько месяцев забросило в Южную Америку, Рождество и Новый Год они встретили в Югославии, а после праздников очухались, видимо, все нацисты Западной Европы, и на какие-то личные переживания просто не оставалось времени.
Хотя тут Наполен врёт.
Личные переживания были единственным, что занимало его, когда в марте 64-го Илья поймал пулю, предназначавшуюся ему.
За семь месяцев очень продуктивной совместной работы они, казалось бы, должны были научиться сводить конфликты к дружеским спорам, и в вопросах, касающихся исключительно миссий, им даже удавалось, но вот с остальными аспектами жизни были проблемы. Та ссора была такой глупой, право дело. Просто за эти месяцы Наполеон для себя решил, что лучший способ давать выход всем тем нежным эмоциям, которые он испытывал к Илье – это доводить свою личную Красную Угрозу до белого каления. Nice and simple. Как же.
Ранение в итоге оказалось некритичным, хотя всё равно стало той ещё болью в заднице (почти буквально, потому что очередной горе-нацист имел тремор, и пуля угодила вместо наполеоновой груди Илье в бедро, из всех мест). Они играли в молчанку всю дорогу к тому проклятому складу, чтобы на обратном пути Соло, разобравшись с преступником, тащил Илью к машине Габи, матеря его исключительно на русском. Чтобы понимал. Уложив раненого на сиденье и, практически срывая связки, приказав Габи везти их в конспиративную квартиру, он старался разрезать штанину и молился всем, в кого не верил, чтобы артерия не была задета, когда заметил вдруг, что его русский коллега притих, но не угрожающе, и подрагивал не только от боли.
– Чего ты смеёшься?!
– У тебя акцент такой смешной, оказывается. Прости, Ковбой, я просто раньше не слышал, как ты ругаешься на русском, – в голосе у Ильи снова были эти хитринки, которые он увидел в его глазах тогда, в Стамбуле, и Наполеон потерялся. Ну как мог этот несносный, абсолютно несносный, просто восхитительный человек вести себя так после колких слов, после пулевого ранения, адресованного не ему, и не злиться. Где его злость? Где поломанные кости, и разбитые стёкла, и колкие слова в ответ? Наполеон тогда молчал всю оставшуюся дорогу, а потом молчал ещё немного, когда обрабатывал чужую рану, когда Габи оставила их вдвоём, чтобы сделать отчёт для Вейверли, и когда Илья, вытянув ногу на столе, попросил его остаться. Потом извинялся за свои слова почти так же долго, а потом не мог не замолчать снова. Тяжело говорить, когда к твоим губам прижимаются чужие губы.
– Ковбой, – Илья отстранился первым, смотрел на него спокойно и очень довольно, – Обезболивающее, которым ты меня накачал, вырубит меня в ближайшее время, но я хочу проснуться, и чтобы ты был рядом, и после этого мы поговорили. Без твоих дёрганий за косички и моих разбитых костяшек. Как думаешь, справимся?
На утро, как бы неожиданно это ни было для обоих, они справились.
64-ый в целом стал для Наполеона одним большим откровением.
Малышка Габи со всей своей тревожностью оказалась просто незаменимой в вопросах планирования, Магритт и его Сын подтолкнули к изучению художников современности, до этого не вызывавших волнений в душе, Вейверли, потянув за какие-то свои невидимые ниточки, к ноябрю освободил его от долга перед ЦРУ и предложил работать на себя, конечно, полностью добровольно и со всеми почестями. Времени на раздумья не потребовалось, потому что самое главное откровение в тот момент стояло рядом с мордой кирпичом и холодной ладонью на пояснице.
Нельзя сказать, что после того разговора они с Ильёй стали примерной парочкой, только вошедшей в конфетно-букетный период. Через два дня их дёрнули на другой континент, где очередная гражданская война стала прекрасным прикрытием для торговли людьми, и было как-то не до этого. Илья оставался суперагентом даже с зашитым бедром, Соло оставался хитрым засранцем даже с новым начальством, и вместе они пререкались по поводу и без. Но появилась нежность. В заваренной с утра второй кружке с кофе, в билетах в местный музей искусств, в оставленном в ботинках жучке и разговорах на русском. Наполеона, конечно, замучили эти грубые шипящие и никак не поддающееся мягкое «л», но когда Илья, уставший к ночи от разработки планов и поисков зацепок, подходил к нему сзади и шептал на ухо Поль, пошли спать, хотелось только согласиться и, уже под одеялом, попросить рассказать что-нибудь на родном языке. Лучшее средство от кошмаров.
Сучок и задоринка проявились в самом неожиданном аспекте отношений: до Ильи Наполеон никогда не спал с мужчинами. Дрочил на мужчин – да, дрочил в присутствии других мужчин – да, всё-таки в армию он попал в шестнадцать, гормоны резвились во всю, но он даже до второй базы никогда не добирался, что уж говорить о хоум-ране. (Илья, когда услышал эти бейсбольные метафоры, хохотал как чёрт. Американ сру энд сру, Ковбой.) Суть в том, что Илья у Наполеона был первым, и всё, может, было бы не так страшно, вот только Наполеон у Ильи первым не был. Такая разница в опыте заставляла Наполеона краснеть так, словно он не солидный шпион, чьи харизма и обаяние не раз спасали мир, а всё тот же шестнадцатилетний шкет, ныкающийся по подсобкам с ходящим по рукам журналом Playboy. Илья, этот competitive bastard, прятал полную превосходства ухмылку ладонью и активно пользовался новым знанием: зажимал его по углам, позволял рукам касаться теперь не только заботливо, но с интенцией, а ещё начал шептать на ухо разное. Никогда во время миссий, он всё ещё со всей серьёзностью подходил к работе, но вот после… Весь мир был уверен, что секса в СССР нет и люди там размножаются почкованием сразу на заводе и готовые работать на благо вождя – доказательство обратного вжимало его в стену, уверенно касалось ладонями в самых нужных местах и одними словами доводило до дрожи в коленях, позор какой. Но его личная Угроза никогда не давил. Отсмеялся с бейсбольных сравнений, а потом очень серьёзно сказал, что не сделает ничего, чего Наполеону не хотелось, и что тот сам будет задавать темп их постельной жизни. Соло благодарно, искренне благодарно покивал, улёгся рядом, под одеяло, и заснул с чувством полной безопасности. А через две недели проснулся посреди ночи в Чехословакии в очередной конспиративной квартире от первого за почти двадцать лет мокрого сна. Позор какой. Илья тогда был на ночной вылазке, так что позор остался только ярким румянцем на щеках, а испачканные простыни к его приходу уже были сбагрены в прачечную, но Наполеону всё равно было стыдно смотреть ему в глаза.
Илья, как самый настоящий суперагент, за свою ночную вылазку разузнал и сделал всё, с чем они планировали мучиться ещё два дня, поэтому у них в тот день был внеплановый выходной. Придя ближе к полудню, Илья улёгся отсыпаться, Габи на радостях пошла исследовать местные бутики, а Наполеону оставалось только тихо томиться в своём желании. Три часа в таком состоянии нашли Соло на кухне, где ещё через два часа его нашёл сонный Илья. Он уже привычно обнял Наполеона со спины, через плечо поглядывая на плиту, и простоял так ещё секунд двадцать, прежде чем почувствовал напряжение в чужом теле. Он тогда так и не выспался. На все вопросы Наполеон старался привычно язвить, но когда Курякин отодвинул тарелку с блинами и просто начал пристально на него смотреть, всё-таки поделился причиной красных ушей. Илья выслушал, вздохнул, а потом очень тепло улыбнулся и абсолютно ласковым голосом сказал:
– Наполеон, ты дебил.
Почти сразу, чтобы дебил in question не обиделся, начал заверять, что всё в порядке, ещё раз напомнил, что им абсолютно не обязательно торопиться, но Наполеон в тот момент мог только медленно понимать, как же долго он на самом деле хотел. Боже, как он хотел. Пустая тарелка быстро отправилась в раковину, и губы у Ильи были садкие от джема, и в его руках было так тепло. Он сам утянул Илью на ноги и сам начал подталкивать его в сторону спальни, но застыл в дверном проёме от тихого, но очень горячего:
– Всё, что захочешь, Ковбой.
Чужой член требовательно упирался в пуговицу на собственных брюках, и решение было принято очень легко, хотя, оказавшись на коленях между мускулистых бёдер, он всё ещё чувствовал лёгкий тремор в пальцах. В итоге, когда он стянул с Ильи домашние штаны с трусами и завис на целую минуту, но на предложение остановиться упёрто покачал головой, Илья снова открыл свой рот и начал говорить. Наполеон часто принимал оральные ласки, так что представления о том, что делать, у него были, но Илья рассказал, как нравится ему самому, аккуратно направлял его словами и рукой на затылке и не переставал хвалить. И хотя сам Курякин не смог бы назвать этот минет лучшим в своей жизни, Наполеон собой гордился. Илья был очень пропорциональным, поэтому дальше увесистой головки взять не получилось и пришлось помогать себе руками. Тяжесть чужого члена на языке, низкое бормотание сверху и собственные тихие постанывания заставляли краснеть; каждое да, хорошо, вот так и особенно блять, Поль отдавались в паху, и когда горячая сперма попала ему на язык, у Наполеона стоял просто болезненно. Натянув штаны, Илья поднял его на ноги и усадил себе на колени, а потом просунул ладонь ему в трусы и сделал пальцами что-то невероятное, от чего у Соло заискрило в глазах и удовольствие бесстыдно-быстро растеклось патокой по всему телу. Это был самый яркий оргазм Наполеона за несколько лет.
До самого декабря их мотало по Европе. Миссии были достаточно однообразные: там украсть разработки учёного, здесь вывезти мецената в безопасное место, тут проследить за работой другой организации – в основном, сбор информации. Несколько раз были перестрелки, но обходилось без ран. В начале зимы их впервые за долгое время отправили в Америку, и им две недели пришлось гоняться за очередным последователем Гитлера по всем Штатам. Вейверли встретил их в мотеле где-то под Иллинойсом, приказал своим людям сопроводить преступника в места не столь отдалённые и под конец заявил:
– Джентльмены, мисс Теллер, поздравляю с успешным окончанием миссии. Спешу вас обрадовать, за время ваших путешествий А.Н.К.Л окончательно обосновалось в Нью-Йорке, так что ваши отчёты можете занести в новую штаб-квартиру сами, по приезде. Также хочу сообщить, что вам троим в личное пользование будут предоставлены квартиры. Пожелания принимаются до завтрашнего дня, а пока я вас оставляю.
Вопросительные Квартиры? В личное пользование? и Пожелания? прозвучали с разной степенью недоверия в голосах, но британец лишь дёрнул уголком губ и направился к двери.
– Прошу прощения, забыл добавить, – уже на выходе остановился он, – После ближайшей встречи в офисе я планирую не видеться с вами до самого января, при условии, конечно, что в это время нам не потребуется спасать мир. Моё вам праздничное пожелание, агенты: обустройтесь, отдохните. Приятного отпуска.
Окончательно обжиться получилось только под Рождество. Больше всего геморрой у Наполеона вызвали, конечно, его коллекции – какие картины вывезти, какие обои будут с ними сочетаться, под костюмы пришлось выделить не только гардеробную, но и комнату, к которой она прилагалась. Радовало, что ему попалась просто роскошная кухня, и совместными усилиями решили, что Сочельник проведут у него, даже Илью уговаривать не пришлось. Габи, изрядно выпив, пол вечера рассказывала им про рабочего, который помогал ей с квартирой, а потом добралась до проигрывателя. Обошлось без поломанной мебели: Наполеон, как настоящий джентльмен, согласился составить даме компанию и оставшиеся пол вечера кружился с немкой по всей гостиной, периодически ловя на себе тёплый взгляд Ильи, хотя ближе к полуночи в нём всё чаще начали проскальзывать горячие искры. Габи в такси усадили ещё через несколько часов, а потом, убрав со стола и получив от неё звонок, Илья вдруг прижался к нему со спины и прошептал:
– Я знаю, что у вас принято дарить подарки утром, но у меня есть для тебя кое-что сейчас.
Прошептал и очень показательно прижался к ягодицам пахом. Тарелка чуть не выпала из рук, и досушивать посуду как-то уже не хотелось. Хотелось кожа к коже и чтобы чужие руки не отпускали, но было нервно: после того раза в Чехословакии Наполеона мокрые сны больше не мучили, куда им, когда очень настоящий и очень горячий русский сам приходил к нему в постель, но до проникновения они ещё не доходили. Илья говорил, что нужна определённая подготовка, а делать всё в спешке, пока они скачут галопом по Европам, он отказывался. Мысль о том, что сегодня Илья подготовился, будоражила.
Как они оказались на кровати, Наполеон не помнил, как оказались без одежды – тоже, просто в какой-то момент всё поле зрения заняли литые мышцы и влажная от пота кожа. Илья подтолкнул его к изголовью кровати, достал откуда-то тюбик с вазелином и презервативы, кинув их рядом с подушками, а потом оседлал его и уложил чужие ладони себе на ягодицы. Это Наполеон знал. Припав губами к чужой шее, нашарил руками тюбик, выдавил себе на пальцы и провёл ими по ложбинке меж чужих ягодиц, и так и застыл с открытым на чужой коже ртом. Fuck his life, Илья подготовился. Собственный член, прижатый к такому же твёрдому члену Ильи между их животами, начал сочиться смазкой, и Наполеону потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и не кончить только от этого. Сам Илья в это время зарылся пальцами ему в волосы и начал оставлять нежные поцелуи-укусы везде, где мог, периодически нашёптывая ему на ухо всякое. Остановился, когда Наполеон на пробу ввёл сразу два пальца, а потом приказал чуть-чуть их согнуть и начал насаживаться сам. И застонал. За последние месяцы его стоны стали любимым звуком Наполеона, но в тот момент он звучал особенно хрипло и очень довольно. Через какое-то время Наполеон добавил третий палец, а потом, на чужое хватит, Поль, я готов, надел подрагивающими пальцами презерватив. Илья отстранился, приподнялся, перехватил его член, а потом заглянул в глаза как-то очень сыто и, не отводя взгляд, медленно опустился. Не то чтобы ощущения были какими-то слишком новыми, но всё вместе – мягкая кожа под пальцами, остатки вина в крови, не менее пьянящий жар чужого тела внутри, и сам Илья, в этот момент особенно красивый, уверенный и со знакомыми искрами в глазах – всё это выбивало почву из-под ног в самом сладком смысле этого слова. Илья в его руках застыл, привыкая, и Наполеон застыл тоже, растворился в моменте, любовался и думал, что ничего лучше в его жизни уже не будет. Потом Илья приподнялся, поудобнее устроил ноги и начал двигаться, и стало не просто лучше, стало невероятно. Наполеон так бы и сидел, сжимая руками чужие бёдра, но Илья спустя пару минут снова чуть-чуть поменял положение, с низким стоном сжал зубами мочку уха и отрывисто, но очень самодовольно сообщил ему, что ещё немного и у него потекут слюни. Щекам стало очень горячо, и Наполеон в отместку за собственное смущение упёрся пятками в матрас и толкнулся вверх, от чего Илья, от неожиданности и удовольствия вскрикнув, слегка завалился на него, уткнувшись лбом в подушку, а потом усмехнулся и сказал:
– Ещё.
Это Наполеон тоже знал. Съехав по простыням чуть ниже и прижав невероятного, ну какого же восхитительного русского к себе, начал двигаться, дыша и постанывая Илье в шею. Думать о чём-то ещё, кроме запаха чужой кожи и ответных стонов не получалось, да и не хотелось, поэтому собственный оргазм окатил неожиданно, ослепляя и сковывая горло. Наполеон так бы и пялился в потолок, если бы Илья не приподнялся, слезая с него, и его тяжёлый, очень красивый и очень твёрдый член не толкнулся ему в живот. Мысль о том, что Илья только что подарил ему один из лучших оргазмов в жизни, а Наполеон лежал и ничего не делал, когда тот ещё не кончил, вывела из ступора. Он приподнялся на нетвёрдых руках и тут же наклонился к чужому паху, любовно ведя языком от яиц к головке. Эта территория тоже была знакомой; кто бы мог подумать, что Наполеону понравится сосать член. Один конкретный, увесистый член, принадлежащий оному конкретному русскому шпиону, зарывшемуся теперь пальцами ему в кудри и несильно надавливающему на затылок. После их самого первого раза и после этого маленького открытия, которое сделал в себе Наполеон, его техника заметно улучшилась, поэтому хватило пары минут и вовремя расслабленного горла, чтобы Илья тоже кончил. Не дав Наполеону времени отдышаться, он утянул американца на себя, собственнически положив руку ему на поясницу и переплетая их ноги.
– Ну как? – приведя дыхание в норму, спросил он. Прижатый к медленно остывающей груди, с неловко поджатой под себя рукой и так и не снявший презерватив, Наполеон смотрел ничего невидящим взглядом в стену, один раз глубоко вдохнул и свистяще выдавил довольное:
– Ахуеть.
Чужая грудь под щекой задрожала в беззвучном смехе.
– Настолько хорошо? – Илья повёл холодной ладонью от поясницы вниз и несильно сжал его ягодицу, – Представь, что с тобой будет, когда я тебя выебу.
Наполеон представил. От картинок, которые подбрасывало воображение, всё ещё чувствительный член болезненно дёрнулся, заставляя захлебнуться воздухом.
– Угроза! – расслабленный мозг не смог додумать мысль, так что пришлось слабо, но от этого не менее возмущённо шлёпнуть Илью по животу. Тот в ответ только довольно погладил его по волосам и позволил полежать так ещё несколько минут, прежде чем отправить Наполеона в душ. Двигаться совсем не хотелось, но пот липким слоем начал неприятно стягивать кожу, да и постельное надо было менять, так что пришлось подняться. Илья присоединился к нему спустя какое-то время и, ничего не сказав на просто так льющуюся воду, начал сам намыливать ему волосы.
– Это я должен за тобой ухаживать, – запротестовал Наполеон, уткнувшись ему в плечо. Сил совсем не было, только нега. Хорошо хоть презерватив Соло снял сам.
– Ухаживать будешь, когда ноги дрожать перестанут, а сейчас подставь голову под воду.
Заползая в свежезастеленную кровать и знакомым образом устраиваясь на чужом плече, Наполеон мог думать о том, что они завтра точно проспят до обеда, Илья с его подъёмами ни свет ни заря может идти к чёрту. Сам Илья, что удивительно, на его слова только согласно промычал и сильнее прижал к себе. Соло был уже на грани сна, когда одна не самая приятная мысль заставила его напрячься.
– Угроза.
– М-м.
– Угроза, – настойчивее повторил он.
– Что такое, Ковбой, – очень сонно и очень ему в макушку.
– Тебе хоть понравилось?
– Да, Поль, мне понравилось, нет, ты не сделал ничего, что бы мне не понравилось, я сказал тебе про зубы один раз два месяца назад, да, мы обязательно попробуем по-другому и тебе тоже понравиться, а сейчас отключи голову и спи.
Наполеон так и поступил.