Chapter Text
ноябрь 1907
Макс и Оскар спускались в подвальное помещение, где в отделении полиции располагались камеры для задержанных. Они только что приехали из морга. Труп Штефана Зойбера ещё стоял перед глазами, мужчина скончался от потери крови из-за полученных ранений. Кто-то располосовал его худую спину и оставил в своей квартире умирать. Тело нашла утром экономка. Рейнхард и Либерман уже побывали на месте преступления и, изучив его, сделали вывод, что Зойбера сначала усыпили, а потом уже долго и основательно резали. Психопатия убийцы была на лицо.
Хаусман, опрашивавший соседей, выяснил, что в последний вечер от жертвы выходила девушка, которую видели в доме довольно часто. Из рассказов коллег Зойбера помощник инспектора узнал, в какой бордель убитый захаживал ранее, наведался туда (это была его собственная инициатива) и выяснил имя и нынешний адрес подозреваемой. Он с нарядом прибыл в квартиру девушки и провёл задержание без сопротивления. Теперь неизвестная сидела в камере и ждала допроса, потому что это не входило в полномочия Хаусмана.
Сержант выскочил навстречу инспектору, как только тот открыл дверь в камеру, и затараторил, отчитываясь:
— Зовут Хелен, что была у убитого вчера не скрывает, раз в месяц захаживала. В преступлении не сознаётся, ждёт непосредственное начальство. Такая красивая, инспектор, даже жалко было наручники надевать. Квартирка приличная, живёт одна.
Макс встал так, чтобы из камеры его было не видно, и начал изучать задержанную. Девушка действительно была красивая. Привлекательное лицо, каштановые волосы отливали янтарём даже в тусклом свете полицейского подвала. Тонкие руки, скованные железными браслетами, лежали на столе, девушка смотрела на них с усмешкой. Вдруг она, аккуратно вывернув кисть, вытащила из наручника одну руку, затем другую. Покрутила стальные оковы на указательном пальце правой руки, глядя на отблески, падавшие на стол, а потом проворно надела их обратно и зыркнула в сторону двери камеры. Либерману показалось, что его заметили — на губах подозреваемой заиграла хитрая улыбка. Он отвернулся и закрыл окошко своей спиной.
Хаусман тем временем заканчивал:
— Уже час Вас с доктором ждёт. Попросила позвонить родственникам, предупредить, что задержится.
— Ты же сказал, что живёт одна, — с упрёком заметил Оскар.
— У них мероприятие какое-то вечером планировалось, — грустно ответил сержант. — Так можно позвонить?
Оскар разрешил, и Хаусман побежал наверх, звонить неизвестным родственникам задержанной.
— А если она так хочет предупредить подельника, Оскар? — Макс смотрел на друга с непониманием.
— Про её задержание уже наверняка вся округа судачит, подельник узнал бы от них, — Рейнхард смотрел на доктора с усмешкой. — Да что ты как маленький? Клиента она предупредить хочет, что вечером не придёт!
Оскар отодвинул Макса и открыл дверь камеры.
— Добрый вечер! Я — инспектор Рейнхард, это — доктор Либерман, — мужчины пододвинули стулья и сели за стол напротив девушки.
— Очень приятно! — она протянула к ним руки в наручниках и обворожительно улыбнулась. — Может, для начала избавимся от этих украшений?
— Вы и сами прекрасно с этим справляетесь, — вырвалось у Макса. Оскар непонимающе глянул на друга, тот объяснил:
— Я видел через окошко. Что же Вы? Продемонстрируйте теперь свой фокус всем.
Девушка, не спуская глаз с Либермана, по очереди вытащила узкие кисти из наручников и положила железные оковы на край стола:
— На тонкие руки не рассчитаны, создатель не думал, что хрупких барышень тоже придется сковывать… Теперь давайте по делу! Что со Штефаном? — она уставилась на инспектора, будто ждала отчёта по расследованию.
Оскар ощетинился:
— Это Вы нам расскажете! Фамилия, имя?
— Соколова Елена, — она откинулась на спинку стула. — В вашей стране я давненько, так что привыкла отзываться на «Хелен».
— Вы русская? — Рейнхард делал пометки в блокноте.
— Есть немного, — девушка снова улыбнулась. — Не переживайте, с посольством проблем не будет.
Макс следил за их разговором. Соколова была не просто красивая, а ещё и очень живая. Каждое её слово окрашивало лицо новыми оттенками мимики. Лёгкий акцент придавал шарма. Красота тоже была другая — не холодная английская, как у Амелии, не привычная европейская, как у Клары, а другая — девушка сразу располагала к себе, от неё веяло теплом. Уверенный взгляд зелёных глаз не бегал по камере, а смело изучал двух мужчин. Острый носик, пухлые губы, тонкие брови, милая улыбка, изящная шея, немного бледная кожа, волосы аккуратно собраны в быструю причёску. Тёмно-зелёное платье без выреза, с вышедшими из моды широкими рукавами, делало её глаза ещё ярче. Либерман понял, что засмотрелся, и отвёл взгляд. Она это заметила и хихикнула:
— Вы тот самый доктор, который разговорами лечит? Можно к Вам записаться будет как-нибудь потом?
Оскар стукнул ладонью по столу, но не так сильно, как обычно. Макс понял, что и друг попал под обаяние девушки. Она подняла руки и заискивающе проговорила:
— Простите, инспектор, больше не паясничаю. Задавайте свои вопросы.
— Вы были вчера вечером в квартире Штефана Зойбера?
— Да
— Когда Вы пришли?
— После восьми.
— Когда ушли?
— Ближе к полуночи.
— Он был жив?
— Очевидно да, раз закрывал за мной дверь, — девушка явно хотела добавить что-то, но сдержалась.
— Вы видели что-то необычное в подъезде, когда уходили?
— Нет, было очень темно, а я торопилась.
— Чем вы занимались с Зойбером всё это время? — Оскар задал вопрос механически, потом понял и будто немного смутился. — Он вёл себя как обычно?
Соколова понимающе смотрела на инспектора:
— Да, как обычно. Можно теперь я спрошу, что произошло? Штефан мёртв?
Оскар изучал её обеспокоенное лицо и тонкие руки с изящными пальцами. Ей бы хватило сил оставить настолько глубокие порезы на теле Зойбера? Она переживает за себя или за клиента? Отвечать ей или нет? Он посмотрел на Макса, чтобы прочитать ответы в его глазах. Либерман девушке не доверял, фокус с наручниками показывал, что в переделки она попадала нередко.
Подозреваемая нетерпеливо повторила:
— Он мёртв?
— Да.
— Его убили?
— Да.
— Каким образом?
Рейнхард понял, что теряет свою роль в допросе, но девушка уже не готова была уступить:
— Как его убили, инспектор?
— Отравили, а потом зарезали, — быстро ответил тот и постарался вернуть позицию. — Вы видели кого-то рядом с квартирой Зойбера или что-то подозрительное у его дома?
— Да, мне не понравился мужчина, который ошивался на этаже. Я подумала, что он вор.
Открылась дверь, вернулся Хаусман:
— Инспектор, я побуду здесь? Вдруг что-то понадобится.
Оскар разрешающе махнул рукой, сержант молча пристроился в углу камеры, на подозреваемую он смотрел с нескрываемым обожанием. Рейнхард вернулся к допросу:
— Почему Вы решили, что он вор?
— Потому что он ковырялся в замке соседней двери. Там три квартиры на этаже, к Штефану — в ближайшую дверь, а он был у дальней. Я ему крикнула ещё: «Совсем страх потерял?!» И он убежал вниз.
— Мимо Вас?
— Да.
— Вы его запомнили? — мужчина был готов записывать приметы.
— Я его видела только мельком. Борода была явно накладная, на голове кепка. Глаза тёмные, злые, я даже подумала, что с лестницы меня толкнёт. Рост… Можно я встану и подойду к Вам?
— Да, — Оскар поднялся со стула и сделал шаг в её сторону. Девушка встала сбоку от полицейского, и Макс понял, что она худенькая и невысокая, едва достанет ему до плеча.
— Обувь на мне была другая, — она чуть приподнялась на цыпочках, — значит, примерно так, — провела ладонью по воздуху от своей головы до лица Оскара. — Вам по брови будет.
Хелен вернулась на свое место, инспектор тоже сел, сделал пометку в блокноте, потом сказал:
— Мы проверим, слышал ли кто-то из соседей, что Вы крикнули на этаже.
— Ага, как будто кто-то вспомнит, — она натянуто улыбнулась. — Кто вообще Вас на меня навёл?
— Один из соседей по этажу видел, как Вы уходили ночью. А утром прислуга нашла тело Зойбера, — Оскар помедлил, но всё же вытащил фотокарточку с изображением трупа из папки и протянул её девушке, — вот в таком виде.
Макс понял ход друга. Он уставился на подозреваемую, чтобы не упустить её реакцию. Соколова аккуратно взяла фотографию, посмотрела, сглотнула, отвела взгляд на стену камеры, медленно выдохнула, вернулась к фото и неожиданно спросила у мужчин:
— Это снимали в морге или в квартире? Резал живого или мертвого? Через рубашку или голого?
Она вернула карточку инспектору. Тот медлил с ответами. Тогда девушка стала говорить сама:
— Вы сказали «отравили и зарезали». Тогда скорее усыпили, а потом резали. Смысл травить, если всё равно зарежешь? А спящего можно резать спокойно — он не вырывается и не мешает… Тогда резали живого, но спящего. Линии чёткие, ничего ему не мешало, значит без рубашки… Фото из морга, в квартире наверняка всё в кровище… Он Штефана оставил так умирать?
Полицейский и доктор смотрели на Соколову с подозрением, только Хаусман не мог скрыть восхищение. Девушка оглядела мужчин, поставила локти на стол, сплела пальцы в замок и оперлась на них подбородком:
— Давайте уточним. Сосед из квартиры напротив видел, как я уходила во сколько?
Инспектор оглянулся на Хаусмана, тот поморщил лоб:
— Он не сказал.
— Вечером? — девушка смотрела на сержанта, как на ребёнка. — Лампы в подъезде горели?
— Наверное, да… Он же Вас подробно описал, — молодой человек почёсывал затылок.
— Это странно, потому что я чуть не убилась, когда шла обратно — лампа на этаже Штефана не работала. Когда шла туда — работала, а обратно — нет, — Соколова с намёком поглядела сначала на Оскара, потом на Макса. — А как выглядел сосед?
На это Хаусман был готов ответить:
— Старичок такой, с бородой седой, горбился сильно.
— А фамилия?
— Хутгер. На двери квартиры как раз было написано, — сержант явно гордился своей внимательностью.
Елена в упор посмотрела на Рейнхарда:
— Не хочется Вас огорчать, но тому Хутгеру, которого знаю я, сорок два года, и у него шикарные русые кудри. Это легко проверить, опросив других соседей, — она поджала губы и развела руками.
Оскар кивнул ей, поманил Хаусмана, и они вместе вышли. Либерман остался с девушкой наедине. Она смотрела на него с нескрываемым интересом:
— Вы ведь уже всё поняли, правда, доктор?
— Вы о том, что сосед и был убийцей? Вы спугнули его, когда пришли, а потом он вернулся.
— Да, именно об этом. Он дождался утра и описал меня полицейским, чтобы навести подозрения. Какая-то девка убила чинушу, кто бы стал затягивать это расследование? — она повела плечами, затем пододвинулась ближе к столу и протянула руку за фотографией располосованной спины трупа. — Можно?
Макс подтолкнул к ней изображение. Барышня взяла карточку тонкими пальцами, поднесла ближе к носу, пробурчала:
— Свет тут ни к чёрту, конечно… Можно карандаш и бумагу?
— Инспектор вернётся — попросите его, — Макс скрестил руки на груди.
— Как грубо. Что не так, доктор Либерман? — девушка точно повторила его позу и взгляд.
— Ваше обаяние на меня не действует.
Она хихикнула, снова максимально приблизилась, оглянулась и, прикрывая рот рукой, будто по секрету, прошептала:
— Это потому, что Вы девственник.
Он резко свёл брови и посчитал, что проигнорировать её выпад будет лучшей тактикой.
— Уверена, Вы думаете, что женщины вроде меня — мерзкие грязные существа, которые сосут из мужчин деньги, портят их репутацию, отвлекают от семьи и разносят болезни, о которых не принято упоминать в приличном обществе, — девушка аккуратно провела пальцами по краю стола в направлении Макса. — Только на самом деле наша с Вами работа очень похожа.
Либерман вскинул брови и ещё больше отстранился:
— Это уже, знаете ли, ни в какие ворота!
— Почему же? К Вам не приходят уставшие от жизни и своих мыслей мужчины? Разве в своём кабинете Вы не успокаиваете их и не вселяете веру в будущее? Не говорите о том, что наболело, что тревожит и терзает несчастного, откуда у него появились те или иные особенности? — Хелен смотрела доктору в глаза, не моргая, и он не мог отвести взгляд, впитывая каждое слово. — Мои клиенты и Ваши пациенты вполне могут быть одними и теми же людьми. Только одна разница — я беру за сеанс меньше. По крайней мере, мне так говорили, — она отстранённо улыбнулась и снова стала вертеть в руках фотокарточку. — Несчастные уставшие мужчины, общество повесило на них такую ответственность: работа, семья, успешность. Некоторые жены это понимают и пытаются не усугублять ситуацию, а некоторые — нет, ещё и дома клюют мужей своим «должен». Некоторые мужчины хитрят и не женятся, даже если много лет знакомы с невестами, — резкий взгляд застал Либермана врасплох. — Но в борделях рады и хитрецам, и женатым.
— Лишь бы деньги несли, — пробурчал Макс. — Знаем, знаем…
— Откуда?! — она захохотала. — Вы же за версту обходите такие места. Я вела к тому, что мы оба забираем у людей их душевную боль и напряжение. Просто разными способами… Где же Ваш инспектор? Мне все ещё нужны карандаш и бумага...
Она забарабанила пальцами по столу. Либерман встал, чтобы позвать Оскара и больше не оставаться с девушкой наедине. Дверь в камеру отворилась, вернулись Рейнхард и Хаусман.
— Отчитали юношу за невнимательность? — тут же спросила Соколова. — Мне бы листок и карандашик, — заискивающая улыбка, и вот уже Оскар протягивает ей карандаш, а Хаусман бумагу. — Сейчас, минуточку…
Девушка принялась чертить на бумаге, пододвинув к себе изображение трупа. Линии из-под её руки выходили резкие и чёткие, будто она рисовала часто и много.
— Вам не кажется, что это какой-то узор? — она развернула набросок к мужчинам. — Не могу понять, на что похоже. Что-то схематическое, точно рукотворное, у природы таких линий не встретишь, — она ритмично крутила карандаш между пальцами.
— Фройляйн, это уже не Ваше дело, — учтиво заметил Оскар. — Лучше расскажите нам про Зойбера поподробнее.
— Скажете тоже — «фройляйн», — она обезоруживающе хихикнула, развела руками, снова взялась за карандаш и, поглядывая на Хаусмана, стала рисовать на новом листе и рассказывать. — Познакомились пару лет назад. Друг его привел в наше заведение на день рождения, как подарок. Друг договаривался и платил. Штефан был скромник ужасный. Попросил сказать, что у нас с ним всё было, чтобы друга не обидеть. Поболтали с ним мило, я ему понравилась. Он сказал, что приходить будет раз в пару месяцев, и если я буду занята, то он будет ждать. Романтик, на прощание даже поцеловал, — она улыбнулась мужчинам, оторвавшись от рисунка, и Макс увидел довольно неплохой набросок портрета Хаусмана.
Елена внимательно оглядела сержанта и добавила на листок ещё несколько штрихов:
— Ойген?
Молодой человек вздрогнул, Макс и Оскар обернулись. Кажется, они впервые услышали его имя. Девушка протягивала листочек Хаусману:
— Ойген ведь? Я не ошиблась?
Тот замотал головой, покраснел и взял свой портрет.
— Можете подарить своей даме сердца. Если она есть.
Девушка взялась за новый листок и посмотрела на Оскара. Тот поморщился, когда понял, что будут рисовать его.
— Штефан был человек слова — приходил чётко раз в два месяца и всегда ждал, чтобы я освободилась. Он бывал зол и расстроен, говорил всегда о работе, там ему не нравилось, но место хорошее, а значит надо. Всё в таком духе. Ещё ему девушка нравилась, которая в присутствии рядом работала, не в их конторе. Звали ее Хельга, если не ошибаюсь, откуда-то с севера. Она ему взаимностью не отвечала. Мне кажется, что она и не знала, что он к ней чувства питает. Штефан только мимо окна кафе, где она обедала, всегда прохаживался. А сам он работал в каком-то управлении то ли архитектурном, то ли дорожно-строительном. Должность была, — она подняла взгляд на Рейнхарда, — я не назову точно, но это Вы сами проверите. Человек, который проверяет по чертежам, чтобы на стройке чего не обвалилось, тяжесть конструкции рассчитывает, что-то такое, поняли?
Мужчины кивнули. Макс взглянул на портрет: инспектор получился сердитым, черты лица тяжёлые, линии острые — именно такое впечатление он производил при первом знакомстве. Соколова поглядела на Оскара под другим углом, аккуратно растушевала мизинчиком некоторые черты, что-то добавила, подняла листок, будто сравнивая с оригиналом, и отправила портрет через стол к Рейнхарду, довольно улыбаясь. С бумаги на них смотрел мужчина с лёгкой ухмылкой, не такой суровый как раньше, действительно похожий на инспектора. Девушка с некоторой грустью заметила:
— Вам некому дарить его, так что просто на память.
Последний лист бумаги лёг под умелую руку, и Либерман почувствовал на себе острый взгляд. Он наклонил голову и уставился на скрещенные руки. Позировать не хотел. Что она тут устроила? Макс не смотрел на неё, только слушал продолжение рассказа:
— Ну и с такой должностью, сами понимаете, носили ему взятки через день. Кто-то хотел с ошибками построить, кто-то побыстрее… А Штефан… Он старался не брать, но жить на что-то надо, у него мама была больная старенькая, сиделку оплати, докторов… В общем, совесть его мучала, он выговариваться приходил. Сидит, бубнит, рассказывает про расчёты свои, спать от этого всегда хотелось ужасно. Но я терпела. Кто и сколько приносил ему денег он иногда тоже рассказывал, но побаивался, что я разболтаю, так что только если уж совсем злой был. Так каждый раз и было: он придёт, руками помашет, поорёт про работу, поругается на людей, потом я его обниму, голову на коленки себе положу, по лысинке поглажу, скажу что-то в тему его криков, какие все плохие, да как он бедный только держится, он повздыхает и домой пойдёт. Только однажды, когда мама его умерла, он пришёл плакать. Так целый час и просидели, всё платье от его слёз сырое было. Когда уходил, кто-то из девочек молоденьких увидел его зарёванным и засмеялся. После этого он долго не появлялся. Месяца через четыре пришёл, дал мне бумажку с адресом (где нашли его), попросил приходить к нему домой во второй понедельник каждого месяца. Платить обещал значительно больше, но время будет неограниченно. Сказал, что повысили его, на маму больше тратиться не надо, один в квартире живёт. Что по мне он скучает, пробовал в другие места ходить, но там ему не смогли барышню подобрать. Так и сговорились. Это меньше года назад было, по весне.
Карандаш перестал шуршать по бумаге, Либерман поднял взгляд и упёрся в проницательные глаза девушки:
— Вот Вы и попались, — с ликованием сказала она и снова вернулась к рисунку, что-то подправляя. — Вчера мы со Штефаном долго сидели, больше трех часов. Пили чай с пирожными, он мне про коллег рассказывал, про проект, который ему на той неделе дали проверять.
— Что за проект? — Оскар потянулся к блокноту.
— Вроде мост железнодорожный, я не скажу точно. Он мне показывал на карте, где его строить должны. Говорил, что надо на место с геологами ехать, проверять устойчивость почв или что-то такое… Вы лучше на его работе уточните, я слишком глупая, — она улыбнулась инспектору. — Так что пришла я после восьми вечера, напилась чаю на три дня вперёд и ушла ближе к полуночи. Он ещё много про маму вспоминал в этот раз.
— Почему? — заинтересовался Макс.
Девушка глянула на него задумчиво, что-то ещё подправила на рисунке:
— День рождения у неё должен был быть на той неделе. Штефану тяжело было, мы вроде как в помин её души сидели за чаем. Сложно объяснить, я сама не очень такое понимаю. Особая привязанность, наверное. Я мать не хоронила, не знаю.
Она резко отвела взгляд и добавила последние штрихи на бумагу. Показала портрет и, глядя на Оскара, спросила его с улыбкой:
— Похож?
Инспектор кивнул. Портрет был самым удачным из трёх, даже Либерман не мог этого отрицать. Если портрет Хаусмана был просто схематичным наброском, то на этом рисунке играли тени, переливался растушёванный графит, и само сходство было на высоте. Макс потянулся взять листок, но девушка хитро улыбнулась и отвела руку с рисунком:
— А вот и нет, этот — мне, — она проворно свернула листок в трубочку и сунула под резинку широкого рукава.
Макс посмотрел на Рейнхарда, улыбавшегося в усы, потом на Хаусмана, млеющего в углу камеры, и недовольно обратился к инспектору:
— Надо кое-что обсудить, выйдем?
Оскар неохотно прервал зрительный контакт с девушкой и встал, чтобы пойти вслед за Либерманом. Притворив дверь камеры, он спросил:
— Что не так?
— Почему вы с Хаусманом с ней так милы? Она — подозреваемая! Неужели из-за того, что она вас нарисовала?
— Макс, — Оскар протянул его имя, глядя как на глупое дитя, — она не простая проститутка. Понимаю, ты нечастый гость в борделях, но это же видно. У неё красивые волосы, лицо не разукрашено под куклу, аккуратные ногти, все зубы целые. На ней приличное платье, Хаусман забрал её из собственной уютной квартиры, а не из вонючих комнат… Возможно, она чья-то содержанка, к тому же обаятельная и смышлёная. Она не убийца. Ей бы хватило мозгов не сидеть у себя дома в ожидании полиции. У неё была открытая поза в начале допроса, она переживала за этого Штефана… Чёрт! Хаусман, подойди!
Молодой помощник выглянул из двери камеры:
— Здесь!
— Она попросила тебя кому-то позвонить? Ты звонил?
— Да.
— Кому?
— Точно не знаю, но телефон был разведуправления.
— Чёрт! Быстро отпускай её!
Но было уже поздно. По каменному проходу к ним, чеканя шаг, стремительно приближался Штрассер — бывший начальник Оскара, который теперь занимал важный пост в разведке:
— Вам, идиотам, хотя бы хватило ума не заводить её в здание через главный вход?!
Хаусман отрапортовал:
— Так точно, герр директор, через боковой заводил!
— Прекрасно, — прошипел Штрассер, распахнул дверь камеры и крикнул внутрь. — Вставай, мы уходим!
— Ой, как ты быстро, дорогой! — звонко прозвучало в ответ.
Соколова выпорхнула из камеры, держа в руках листок, на котором рисовала узор из шрамов Зойбера, мельком глянула на отшатнувшегося Либермана и протянула бумажку Оскару:
— Инспектор, это Ваше.
Рейнхард без заминки взял листок и игриво салютовал девушке. Она одарила его за это милой улыбкой.
— Лена, быстрее! — Штрассер уже был в конце коридора. — Тебя и в «холодную», совсем ополоумели…
Девушка торопливо припустила за ним, стук каблучков и его отзвуки наполнили узкий подвальный проход. Прежде чем скрыться за поворотом, Хелен помахала им. Хаусман взмахнул в ответ, Оскар кивнул, а Макс проигнорировал. Рейнхард развернул листок. В углу мелко, но разборчиво было написано: «Кабинет доктора. Сегодня вечером». Чуть ниже шла приписка: «Инспектор тоже. Это по делу». Либерман, читавший через плечо, тут же выпалил:
— Нам ждать её весь вечер? Неужели нельзя было написать точное время?
Оскар улыбнулся:
— Это женщина, Макс. Она хочет, чтобы её ждали, и мы подождём.