Work Text:
До чего же жарко на кладбище. Солнце печёт второй день подряд, и в его лучах нагрелось всё: надгробия, ограда, даже стены собора. Руки в толстых рабочих перчатках вспотели, но выпалывать колючие сорняки без них ещё хуже. Глупо было браться за дело до захода солнца, но, раз уж проснулась не вовремя, раньше начнёт — раньше закончит.
Розария выпрямляет спину и щурится от яркого света. На миг кажется, что в небе что-то мелькнуло, но там ни облачка, ни птицы.
А вот под стеной, куда она выкидывает сорняки, совершенно случайно обнаруживается Венти.
— Отойди, — предупреждает она, хотя и сама уже отошла, чтобы его не задеть.
Трава сыплется вниз, Венти взмывает вверх и садится на край стены. Насмешливо щурится:
— Я тоже рад встрече.
Снимает берет и вешает на ограду:
— Ох, как жарко сегодня.
Развязывает бант на шее и скидывает плащ.
Когда доходит до корсажа, Розария не выдерживает:
— Ты пришёл просто ради того, чтобы раздеться?
— А тебе не нравится?
Да что ей может нравиться, пока работа не закончена и риск, что от неё не отстанут, только растёт, как и раздражение от жары? Вот закончит — и сможет признать, что рада, а пока лучше смотреть на очередную заброшенную могилу.
— Мне-то очень даже, но любая другая сестра отлучит тебя от церкви, если увидит.
— Это было бы печально, — вздыхает Венти, — особенно сегодня. Но ради тебя я готов рискнуть.
И, кажется, ждёт какого-то ответа. Подождёт, пока она вытряхивает новое ведро.
— А помочь не готов, конечно? — ворчит Розария и кидает в него зацепившимся за ручку ведра стеблем (мимо, трава летает плохо). Для этого приходится на него посмотреть: уже и рубашку расстегнул, и косички расплёл, и наверняка сам устроил так, чтобы всё развевалось покрасивее.
— Увы. Если я наловлю заноз или ещё как-то поврежу руки, то не смогу играть на лире, а это мой хлеб…
Она договаривает себе под нос что-то про запасные перчатки, которых в подсобке полно, но медленно замирает, и даже самые похабные мысли о той самой подсобке вылетают из головы.
Венти ставит лиру себе на бедро, гладит поперёк струн и чуть хмурится в ответ на звук. Обхватывает деревянный корпус крепче, прижимая к голому животу, что-то аккуратно подкручивает, чутко прислушивается. Светлеет лицом после каждой струны, с которой они остались довольны друг другом.
Хорошо, наверно, быть музыкальным инструментом, а не садовым.
— Небольшая моральная поддержка, — подмигивает он, закончив настраивать лиру.
Розария не спешит что-то делать. Переводит дыхание — так залюбовалась, оказывается, что дух захватило. Приходит в себя.
— Чтобы тебя уж наверняка заметили и выгнали?
Улыбнувшись вместо ответа, Венти начинает играть. С первыми нотами лёгкий ветерок касается её лица и одновременно открытой спины под платком, и становится немного легче.
Жаль, работы меньше не становится.
Одно из надгробий приходится отмывать от птичьего помёта. Под щёткой проступают буквы: кто-то там Лоуренс. Их среди заброшенных хватает — Лоуренсам не хочется марать руки о память предков. Предкам, видимо, уже всё равно. Кладбище ночью такое же тихое, как и днём, и до Ли Юэ Розария принимала это как должное.
К хорошему вообще легко привыкаешь. К постоянному и безопасному ночлегу, к собственной келье, потом — к широкой кровати и чужому теплу под боком. К ласковому взгляду и негромкой мелодии без слов.
— Я тут понял, — вдруг нарушает молчание Венти, — что не знаю, когда у тебя день рождения. Мы познакомились прошлым летом… Наверняка уже прошёл, да?
— Угу. Зимой был.
— Получается, ты в это время лежала в госпитале? — Розария кивает, не прекращая воевать с особенно упорным побегом. — Сочувствую. Должно быть, это ужасно обидно.
— Да ничего, я не праздную.
Что толку обижаться? Да, в этот раз обычный день прошёл немного хуже обычного. Всё равно его наступление радует не больше, чем, например, то, что она уже почти закончила приводить кладбище в приличный вид…
— Я, в общем, тоже не особенно… — тянет Венти. — Но буду рад любой приятной мелочи.
…или его улыбка. Он так сияет, когда радуется, надо бы выбрать ему подходящую... мелочь.
— Когда?
— Сегодня.
Улыбка, да не та. С такой широкой и гордой он вполне может врать в лицо. Завтра спроси — скажет то же самое.
— Да ладно.
— Нет, правда! Если только я не перепутал дату. Шестнадцатое же?.. Вот, значит, точно сегодня!
Розария поднимает полное травы ведро и подходит ближе.
— Я не знала, поэтому пока без подарка.
Музыка прекращается — Венти отставляет лиру в сторону и следит, как сорняки летят вниз. Поднимает томный взгляд:
— Ты повелеваешь льдом, так что, прошу, сделай что-нибудь, чтобы мне стало не так жарко.
Между ними — низенькая ограда, за которой почти сразу же начинается стена. Розария не перешагивает, просто встаёт напротив него и опирается руками в грязных перчатках на тёплый камень стены. Наклоняется, давая время понять, чего она хочет, и податься навстречу. Нарочно горячо дышит в шею и медленно, с нажимом проводит языком по солоноватой коже. Это даже не заводит — это на грани ожога.
Он жалуется со смешком, всё ещё запрокинув голову:
— Ты не помогаешь!
— Ты мне тоже, — хмыкает она и подбирает ведро.
Последний угол. На самом деле, пожалуй, первый — даты всё древнее, надписи всё неразличимее. Даже у потомков древних родов не хватает сил на столько поколений, и уход за здешними могилами целиком на соборе. То ли в этом дело, то ли ветер дует иначе, но из сорняков здесь только разросшийся во все стороны вьюнок.
Рвать его легко, но приходится сматывать, и Розарию посещает идея. Одну длинную плеть она сворачивает не клубком, а кольцом, несколькими кольцами, скрепляет их в единое целое, убирая корни и землю. Снимает перчатки и заодно откидывает волосы со взмокшего лба не менее взмокшей рукой, рассматривает своё творение. Она никогда не умела плести венки, но вроде бы нормально получилось.
— И сколько тебе сегодня лет?
— Не помню. Но мне всё уже можно, честно!
Венти поднимает на неё взгляд, отрываясь от лиры, хотя только-только начал играть снова, и замирает. Не мигая, смотрит на венок, пока тот не приземляется ему на непокрытую голову; не шевелится, пока она всё поправляет и приглаживает. А затем расцветает той самой чудесной улыбкой.
Заразной, как выясняется. Розария не может не улыбнуться тому, какой он — нацепил на себя цветочек и уже счастлив. Отказать такому хорошему в чём-либо тем более не сможет, а значит, и вправду всё можно.
— Слов не хватит, чтобы описать мою благодарность, — говорит он. — Я даже не ожидал, что встречу тебя здесь, а ты преподнесла мне такой восхитительный сюрприз.
Она только усмехается: как же, не ожидал, а кто столько раз якобы случайно оказывался на её пути? И разворачивается оглядеть последний участок земли.
Осталось всего ничего, трава уже выглядит прилично, но в кусте странной формы угадывается густо оплетённый вьюнком камень. Настолько густо, что под зелёным покровом он один на всём кладбище оказывается холодным. Приятно его касаться даже сквозь надоевшие перчатки.
— Может, пойдём купаться, когда закончишь? Есть один хороший пляж на берегу озера — идти далеко, а лететь отсюда всего ничего, я тебя донесу… — мурлыкает Венти, и его предложение звучит крайне соблазнительно.
Пока Розария не расчищает камень окончательно. Он так сильно потемнел от старости, что глаза на нём отдыхают от яркости солнечного дня. Посмотреть вокруг — слишком светло, непривычно, всё как будто ненастоящее. Посмотреть обратно — неглубокие чёрточки, из последних сил сопротивляющиеся ходу времени, складываются в имя.
Амос.
Даты нет.
Розария всё-таки вспоминает, как в свой день рождения (или любой другой день) превозмогала скуку и листала толстый том исторических хроник. Это имя ей встретилось ближе к началу. Насколько же у него долгая история, не сравнить с плетьми вьюнка, которые тут выпалывают каждый месяц.
Вспоминать суть этой истории или другие имена, появившиеся в книге рядом, вовсе не хочется. Идти купаться — тем более. Ей жарко, но в то же время холодно.