Chapter Text
Эггзи открывает глаза.
Потолок над ним белый и чистый, выпендрёжная золотая люстра блестит в солнечном свете. Сонное оцепенение сползает с Эггзи медленно, неохотно; он моргает пару раз, бессмысленно таращится на люстру, не узнаёт. Обводит взглядом комнату — просторную, светлую, полную дурацких вещей вроде пузатой вазы в углу. Все эти вещи — чужие, незнакомые. Точнее, сам Эггзи чужой среди них. Растерянный пацан среди позолоты и роскоши.
Как он сюда вообще попал? Что за чёрт?
Так отшибает память после того, как хорошенько нажрался накануне или закинулся какими-то хреновыми таблетками. Эггзи знает, что это могло случиться, у него в жизни было всякое, но когда он спускает ноги на — мать его! — пушистый дорогой ковёр, щекочущий босые пятки, это удаётся неожиданно легко. Ему не плохо, не мутно, голова не трещит. По всему выходит, что вчера он был трезв, как огурчик. Тогда что же случилось?
Непонимание бесит. Воспоминания о вчерашнем дне какие-то смутные. Кажется, всё было, как обычно: вечером пьяный Дин расселся на диване, громко хохоча над какой-то тупой передачей, а Эггзи свалил с друзьями в паб, лишь бы не видеть его мерзкой рожи.
Эггзи трёт виски. Пытается не думать, как оказался здесь. Это тяжело: в голову упрямо лезут варианты один паршивее другого. Чтобы отвлечься, он подходит к окну, смотрит в него на приличный безликий дворик — под стать комнате, — дёргает ручку: заперто намертво.
Как же стрёмно это выглядит.
Эггзи осматривает комнату. Она обычная на вид, если не считать тёмного неровного пятна на одной стене и того, что многие вещи здесь наверняка стоят больше, чем вся его квартира. Ваза здесь — единственный предмет, который можно использовать для самообороны, и то Эггзи не уверен, что хренов дорогой фарфор не разлетится вдребезги от малейшего удара.
Он пробует открыть дверь, почти не надеясь на удачу, но та поддаётся. Легко, бесшумно — хоть какая-то польза от этих грёбаных хоромов.
За дверью комната — такая же просторная, роскошная. Не пустая. На кровати кто-то спит; Эггзи замечает это, уже шагнув вперёд, и цепенеет на месте, не зная, что делать. Метнуться назад, подпереть дверь чем-то тяжёлым? Попробовать пройти мимо спящего к выходу?
Он уже почти решается на второе, но не успевает. Человек — проснулся, блядь, проснулся, что делать? — возится, приподнимается, сбивая локтями простыни, безошибочно поворачивая голову в его сторону.
— Доброе утро, Эггзи, — человек говорит так, будто боится его спугнуть: мягко и медленно. — Я знаю, что ты не узнаёшь меня, но я — твой дядя. Меня зовут Гарри Харт.
*
Гарри Харт смотрит на него с сочувствием и осторожно рассказывает о происходящем. Тебе уже двадцать четыре, Эггзи. Полгода назад ты попал в аварию. У тебя амнезия. Ты не помнишь события последних лет и забываешь каждый прожитый день.
Он излагает факты скупо, без лишних эмоций. Может, ему так легче, а может, он просто сухарь; Эггзи не знает наверняка. Он не помнит о Гарри совсем ничего, понятия не имеет, кем он работает, что любит, почему сейчас вообще сидит перед ним, зачем нервно дёргает пальцами — словно хочет прикоснуться, но останавливает себя.
Гарри продолжает говорить. Мы виделись с тобой в детстве. Потом — после твоего двадцатилетия. Я уезжал из страны. Ты живёшь у меня. Не волнуйся, с твоей матерью всё в порядке. Она больше не с Дином. Нет, мы не сможем навестить её сегодня, но вот завтра, если ты хочешь — вполне. Пойми, Эггзи, ты просишь об этом каждый день. Мы навещаем её, но не можем делать это постоянно. Она расстраивается от того, что тебе не становится лучше.
Если Гарри не врёт, завтра Эггзи забудет об этом. И их разговор повторится. Эггзи пытается осознать это. Понять, что он чувствует.
Понять, что чувствует этот взрослый, уставший человек перед ним, который не сводит с него обеспокоенного взгляда и говорит все эти вещи с отвратительной — уже явно привычной — лёгкостью.
Если Гарри не врёт, в который раз ему приходится повторять всё это?
Эггзи просит зеркало, и Гарри подводит его к стене. Стекло идеально чистое — ещё бы; он бездумно смотрит на витую бронзовую раму, прежде чем решиться взглянуть на себя. Выражение лица у Эггзи дурацкое — растерянное, как у сопливого мальчишки. Только он уже не мальчишка: волосы отросли, линия челюсти стала жёстче, щетина — заметнее.
Отражение в идеально чистом зеркале не обманывает: он действительно стал старше, а потом забыл об этом.
— Есть фотографии, — говорит Гарри из-за его спины. Эггзи ловит его взгляд в зеркале; Гарри близко, но отшатнуться, отстраниться не хочется. Он, наверное, хорошенько двинулся головой, раз верит тому, что несёт этот незнакомый мужик. Раз вообще остаётся здесь и слушает, развесив уши как какой-то преданный пёс.
Эггзи не знает, откуда такие ассоциации. Собаки у него не было никогда.
— Фотографии?
— Доска с ними висит на стене в твоей комнате, — терпеливо отвечает Гарри. — Я наклеил записки, чтобы тебе было легче вспоминать. Но вчера фотографии пострадали, и мы ещё не успели повесить новые.
— Пострадали?
Гарри медлит всего миг, подбирая слова.
— Ты был расстроен. Не мог смириться с тем, что я рассказал. Сказал, что не хочешь видеть то, чего не помнишь, и порвал фотографии.
Эггзи хмурится, но молчит. Что тут сказать? Как это проверить? Гарри всё ещё не кажется опасным. Обычный взрослый мужик, пожилой даже. Спокойный — не сравнить с Дином, в котором так и бурлят злоба и дерьмо. Говорит негромко, мало — щадит его, что ли? Взгляд внимательный, но не жалостливый.
Гарри вздыхает, глядя на него.
— Прими душ, — говорит он. — Ванная за этой дверью, твоя домашняя одежда в шкафу. Я буду ждать тебя внизу, на кухне.
— Хорошо, — машинально отзывается Эггзи. Слушаться старших у него всегда получалось паршиво, но сейчас всё выходит как-то само собой. Когда не знаешь, что делать, почему бы не сделать то, что тебе говорят?
В душе он задерживается надолго, внимательно рассматривая все новые шрамы. Их много, но если автокатастрофа действительно была такой серьёзной, всё могло бы быть и хуже.
Стоя под тёплыми струями воды, Эггзи рассеянно раз за разом проводит пальцами по самому заметному шраму на животе и пытается понять, что ему делать.
*
Фотографии действительно существуют. Гарри показывает их за завтраком — глянцевые, яркие снимки, от которых у Эггзи сводит желудок. Кажется, он понимает, почему мог их разорвать: на снимках слишком много счастья. Эггзи с семьёй: с похорошевший, хоть и грустной мамой, с подросшей сестрёнкой. Эггзи с Гарри где-то на улице, выглядят уморительно: на Эггзи — привычная толстовка, на Гарри — понтовый костюм. Смазанное селфи с какой-то девушкой. Фотографии с пикника. Улыбки, много улыбок.
Всё это — откуда-то из прошлого. В настоящем Эггзи нужно пить таблетки после еды: он глотает их одну за другой, запивает соком, едва ли не давясь, хотя Гарри просит не спешить.
В настоящем после завтрака они отправляются на прогулку — гуляют по окрестностям, заходят в магазины, чтобы купить продукты, останавливаются, когда кто-то окликает их ради вежливой пустой беседы. Эггзи кивает в ответ на приветствия продавцов и соседей, с любопытством смотрит по сторонам на улице. Собственная память остаётся равнодушной и мёртвой.
Вечером Эггзи помогает Гарри вешать фотографии заново. Они немного суетятся, то и дело сталкиваются пальцами; руки у Гарри тёплые, случайные касания — осторожные и короткие. Эггзи искоса наблюдает за ним, пока его собственная позабытая жизнь надёжно закрепляется на доске кнопками, подписывается для верности стикерами. Гарри действует уверенно и спокойно.
С ним вообще спокойно. Несмотря на то, что Эггзи ни черта не помнит. Несмотря на то, что он забудет и это утром.
Позже, лёжа в кровати, он долго не может уснуть, болезненно жмурясь, стискивая руки в кулаки.
Его зовут Эггзи Анвин. Ему двадцать четыре года, последние четыре из которых он не помнит. За стенкой спит его дядя, Гарри Харт. И всё это дико странно.
Но Эггзи всё равно не хочет это забыть.
Он засыпает.
