Work Text:
Он видел свое отражение в мутной, затянутой переливающейся пленкой воде. Он видел свое отражение, и оно ему не нравилось. Почему-то он был уверен, что все должно было быть иначе. Идеальный мир наслаждений должен был выглядеть абсолютно не так.
Глаза его отражения смотрели совершенно бессмысленно и были больше похожи на бельма, чем на…
– Где ты? – услышал он из глубины приятный женский голос.
– На углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит, – ответил он, ничуть не удивившись.
– С днем рождения, мистер Президент, – кто-то пропел невпопад томным полушепотом, и ему показалось, что вместо его отражения из воды на него смотрит развратная блондинка с родинкой на щеке.
– Не думаю, что это хорошая идея, красотка, – сказал он ей и рассмеялся.
Та надула пухлые губки и с придыханием пропела:
– Осень в Нью-Йорке часто смешивается с бооолью!
Он кивнул, соглашаясь, и сунул голову в воду. Было слишком жарко для этого времени года.
Последнее, что он услышал, погружаясь в глубину, звук выстрела. Или это был просто хлопок? Ему уже не было до этого дела.
22 ноября 1963 года, 14:06. Нью-Йорк
С самого утра работы было непочатый край. Бумаги, счета, увольнение нерадивого крупье и пришедшего на работу совершенно пьяным грузчика. Присесть Лак Гандор смог только далеко после полудня.
Утренняя газета, пара бутербродов, кофе – вот и весь обед. Хорошо хоть не мешал никто, было тихо и спокойно. Но недолго.
– Лак! – даже не подумав постучать, в кабинет влетел Фиро и, не обратив внимание на явно осуждающий взгляд Лака, бросился к телевизору, который стоял в углу.
Это было недавнее приобретение Берги. Он пристрастился к боксу и уже года три как не пропускал ни единого выступления Кассиуса Клэя. Лак все эти новомодные штуки не любил и даже осуждал. Слишком много шума, слишком много лишней информации.
– Смотри! – Фиро был явно встревожен. Он быстро нашел нужную программу и сделал звук погромче.
– …в Далласе произошло покушение на президента Соединенных Штатов Америки Джона Фицджеральда Кеннеди, в результате которого он погиб.
Лак опустил чашку на стол, вытер губы салфеткой и встал.
А Фиро, напротив, рухнул на стул.
Диктор все не унимался, сыпал подробностями с места событий.
– Выключи, – наконец, попросил Лак.
Фиро кивнул, посидел еще пару мгновений, встал, выключил телевизор, и в комнате стало тихо. Так тихо, как бывает только после сообщения ошеломляющих новостей. Это была тяжелая тишина. Тишина, в которой царствовала лишь одна мысль: «И что будет дальше?»
А дальше, как обычно, будет все то же самое: жизнь и проблемы, которые надо решать.
– Нам нужно двух человек найти, – задумчиво сказал Лак.
– А? – не сразу понял его Фиро.
– Крупье и грузчика, – Лак с тоской посмотрел на оставшийся тост и остывший кофе, есть уже совершенно не хотелось.
– С грузчиком-то проблем возникнуть не должно, – почесал макушку Фиро.
Напряжение отпускало. Сознание приняло факт, переварило его и шагнуло дальше.
– Да, – кивнул Лак и подумал, что надо бы выйти на улицу за экстренным номером Дейли Дейз. Он был уверен, что его уже продают. Печатному слову он по-прежнему доверял больше, чем какому-либо другому.
23 ноября 1963 года, 11:43. Нью-Йорк
Так или иначе, о произошедшем вскоре знали уже все. Нью-Йорк гудел, осмысливая трагическую новость. Кто, как, что будет с фондовыми биржами и отношениями с СССР – вот главные темы бесед, которые велись повсеместно.
– Ты посмотрел на нового крупье? – вот то, что в данный момент волновало Лака.
Кит кивнул и очередной раз перетасовал колоду карт.
– Отлично, – Лак сел за стол и налил себе в стакан скотч.
Выпить он не успел.
– Крупье-то вроде ничего, а вот грузчик опять пьянь! – Берга развалился на диванчике и просматривал программу на предмет бокса. – Такое ощущение, что этих алкашей на одной фабрике штамповали. Вышвырнул вон. Правда, девочки с кухни сказали, что если к вечеру не будет нового, я сам буду перетаскивать ящики и мешки. Лак, ты же не откажешь девочкам?
– Я не откажу, – тот оторвался от бухгалтерской книги, слабо вникнув в пространную речь Берги.
– Да, там сегодня утром какой-то оборванец по улице слонялся, девочки его накормили. Он помог с ящиками. Может, глянешь на него?
– Да, – Лак закрыл гроссбух. – Хотя печальный опыт подбирания оборванцев у нас имеется, – он встал. – На кухне, говоришь?
– Ага.
***
В этом городе нестерпимо пахло яблоками. Свежими, запеченными, с корицей и в карамели.
Он прилетел в город еще ночью и с самого утра неприкаянно ходил по улицам. Он должен был что-то вспомнить. Что-то очень важное. Но вот – что?
А пока был лишь запах яблок.
Яблочный запах в городе Большое Яблоко. Думая об этом, он тихо смеялся. Он мог бы поклясться, что когда-то был здесь. Но когда? Где? Как?
– С-с-солдат, моряк, богач-ч-ч, бедняк, нищ-щ-щий, вор, л-л-лудильщик, п-п-портной, кто ты такой? – бормотал он себе под нос считалку и шел вперед.
Желудок, словно реагируя на сладкий запах, отчаянно урчал. Но денег не было, а значит, не было и еды.
– Эй! – кто-то его окликнул. – Подзаработать хочешь?
Он обернулся. На тротуаре стояла пара больших ящиков, а рядышком – милая барышня.
– Поможешь перетащить?
– К-к-конечно, – кивнул он и взялся за работу.
Яблоками, в этом городе так безумно пахло яблоками!
23 ноября 1963 года, 15:13. Нью-Йорк
– Да вот он, мистер Гандор, – официантка указала на мужчину, сидящего в углу на мешках с картошкой.
Он был среднего роста, лохматый, заросший. Лак вздохнул, скорее всего, очередной пьяница, которого придется увольнять через день-два. Но за эти два дня он хоть чем-то поможет.
– Добрый день, – подошел он ближе.
– Д-д-добрый, – голос был под стать внешности: срывающийся, хриплый. И вроде не было в нем ничего такого, но холод пробирал.
– Я Лак Гандор, владелец Coraggioso.
– C-с-сoraggioso, – запинаясь повторил незнакомец, словно пробуя слово на вкус.
– Да. Девочки сказали, что вы им помогли. Может быть, вы сможете поработать у нас пару дней? Пока мы не найдем постоянного работника?
– Поработать, – он улыбнулся и кивнул. – Да.
– Вот и по рукам. В день я буду платить вам двадцатку. И питаться можете на кухне. Работы много не будет. И как вас зовут?
– Зовут… – он нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить. – Б-б-борн…
– Значит, Борн? Хорошо, – кивнул Лак, достал бумажник, вытащил двадцатку и протянул новому разнорабочему.
– Вы н-н-не пожалеете, мистер Лак, – улыбнулся Борн.
– Время покажет, – вздохнул тот. К сожалению, он был научен печальным опытом. – Машина прибывает два раза в день. Утром в девять и вечером в шесть. И помощь на кухне тоже на вас, – Лак провел рукой по волосам. – Это все.
Он развернулся и ушел наверх.
– В-в-время тик-так-лак… – Борн встал, подошел к стене, у которой лежал большой пакет, завернутый в старую, пожелтевшую от времени газету. Из-за жирных пятен и воды что-либо прочитать в ней было невозможно, и лишь одно слово четко и ярко выделялось: Борн…
…ео – было продолжение на сгибе.
– З-з-значит, я теперь Борн, – это имя не лучше и не хуже других. Но он должен был что-то вспомнить. Но что?
***
Когда новая доза идет по венам – это похоже на водопад. Великий, Ниагарский. Тонны воды проходят сквозь тело, омывая, очищая, даря невероятное наслаждение. Мгновенное. Яркой вспышкой.
И он опять видел свое отражение. Он шел по улице, которую забыл, название которой не помнил. Вокруг суетились люди, но им не было дела до него, а ему не было дела до них. Он вообще не понимал смысла людей в своем идеальном мире.
На какое-то мгновение он замер и услышал такое знакомое:
– С днем рождения, мистер Президент…
– Ты опять ошиблась, красотка, – усмехнулся он.
– Разве? – к его спине прижались грудки, а тонкие изящные руки легли ему на плечи, скользнули на грудь. Он видел их очень четко, даже грязь под ноготками с облезлым алым маникюром.
– Точно тебе говорю.
– Такой сильный, такой смелый… Душечка не может ошибаться, – она икнула.
– Я что-то забыл, – зачем-то сказал он ей. – Где-то здесь.
– Не мудрено, – рассмеялась она, – здесь постоянно что-то забываешь. Смысл, любовь, жизнь, лифчик. Подумать только, какая мелочь!
– Лифчик? – уточнил он.
– Любовь, – ответила она невпопад.
Они стояли как раз на проезжей части. Машин не было, зато на тротуарах собралась масса народа. Все чего-то ждали.
– Десять, девять, восемь, – из-за угла вывернул кортеж. Полиция, дорогие машины, цветы, флаги, – семь, шесть, пять, – кортеж двигался медленно, плавно, никто никуда не спешил, – четыре, три, два… – выстрелы прозвучали так громко, что у него заложило уши. Один, второй… – с днем рождения, мистер Президент…
23 ноября 1963 года, 16:07. Нью-Йорк
По телевизору в очередной раз крутили ролик про гибель Джона Кеннеди. Пафосно и с надрывом говорили о невосполнимой утрате и напоминали, что у Америки теперь новый «мистер президент».
– Не нравится мне этот Линдон, – скривился Берга.
Кит фыркнул, оглянулся посмотреть на этого самого Джонсона Линдона, который не пришелся по душе его среднему брату. Действительно, ничего примечательного.
Ни-че-го.
Лак как раз спускался по лестнице. На сегодня все дела вне офиса были сделаны.
– Лак, как там с парнем, о котором я говорил? – Берга выключил телевизор и сел за стол.
– Он поработает у нас какое-то время. Потом мы либо найдем нового, либо…
– М?
– Не знаю, – пожал плечами Лак. – Он странный. Но спиртным от него не пахло.
– Наркотики? – предположил Кит.
– Может быть. И да, его зовут Борн.
– Странное имя. Ну, уж ладно, как бы там ни было, попытаемся от него избавиться побыстрее, – Берга потянулся. – Что у нас еще на сегодня?
– Вечером должны будут привезти товар. И это все, – Лак снял пиджак, повесил его на спинку стула.
– Справишься? – выжидательно посмотрел на него Берга.
– Конечно, – улыбнулся тот.
– Вот и отлично. Вечером как раз бой.
– Передавай привет Калье.
– Обязательно. Кстати, мы ждем вас в гости. Помните? Кит, Кэти обещала приготовить свою фирменную курицу.
Кит кивнул, дескать – помню.
– Лак, – Берга очень серьезно глянул на младшего, – ты же понимаешь, что никакие отговорки не принимаются?
Тот пожал плечами:
– Хорошо, я понял.
Когда Берга ушел, в комнате стало совсем тихо. Лак опять погрузился в бухгалтерию, а Кит учился какому-то новому карточному фокусу.
Время летело незаметно.
23 ноября 1963 года, 18:02. Нью-Йорк
– Давай, подъезжай! Еще чуть. Чуть, еще! Стоп! Отлично! – грузовик замер у полуподвальчика, где находилась кухня Coraggioso. – Эй, есть кто? – молодой экспедитор, лихо заломив на затылок кепи, крикнул, обращая на себя внимание.
– Идем, идем! – по лестнице взбежала девушка, вытирая руки о фартук. – Сегодня вы вовремя.
– А то! Кто ж к таким красавицам опаздывает? – подмигнул ей парень.
– Скажете тоже! Эй, мистер Борн! Работа приехала!
– Борн? Опять новый грузчик?
– Да вот что ни день, то и новый.
– Ну, за работу тогда.
***
Он видел ее теперь постоянно. Сейчас она сидела на мусорном баке и полировала ноготь на большом пальце.
– Эта работа как раз для тебя, – хохотнула она.
А он пытался не обращать на нее внимания. Были другие, более насущный проблемы: три мешка, четыре ящика и пять канистр.
Он замер над ними, пересчитывая все еще раз.
Три – четыре – пять.
И, прежде чем взяться за работу, он отчетливо услышал: бах! бах! бах!
«Это не я», – пронеслось у него в голове.
Бах! Бах!
Он прикрыл глаза, а потом напрягся и поднял один из мешков.
– Выстрелов было три, – вдруг сказала она хорошо поставленным мужским голосом, – но некоторые свидетели говорят о четырех, или даже пяти…
Он уже спускался по ступеням, когда его нагнало:
– Воздух Техаса так сладок.
– Ненавижу Техас, – пробормотал он и свалил мешок в углу, который ему указали.
Один из поваров на него странно покосился, услышав бормотание, но ничего не сказал. Мало ли у кого какие странности?
Он быстро справился с работой и вышел на улицу – там было не так душно, как на кухне. А еще там была она. Какой-никакой, но собеседник.
– Не забываешь обо мне? – рассмеялась она. – Хорошо. Не забывай.
Он прислонился к стене и уставился на кучу битого кирпича по другую сторону узкой улочки.
– На что это похоже? – спросила она со своего бака.
– Что?
– Это.
– На… – он задумался. – На кучу человеческого дерьма. Эк кого-то пронесло-то, – он хрипло расхохотался, а потом закашлялся. – Не так все это должно выглядеть, не так. Три-четыре-пять.
Эти цифры чем-то задели его. И в голове опять прозвучало отчетливое «Бах!»
– С днем рождения, мистер Президееееент.
– Заткнись! – беззлобно бросил он. – Я все равно не могу вспомнить.
– Даже если хорошенько подумать?
– Даже если… – он закрыл глаза, надавил пальцами на веки, пытаясь хоть как-то отвлечься от все нарастающей головной боли. – Мало. Слишком мало. Надо еще дозу. И увеличить процент содержания…
Он еще долго что-то бормотал, и его слова становились все бессвязнее. Ей это скоро наскучило, она спрыгнула с бака и, цокая каблучками, пошла прочь.
23 ноября 1963 года, 20:09. Нью-Йорк
Кит включил телевизор. Как раз шли вечерние новости, почти полностью состоящие из вчерашнего громкого убийства, его расследования, предположений, кто может стоять за ним, истории Ли Харви Освальда и присягой нового 36-го президента Джонсона Линдона.
– Похороны Джона Фицджеральда Кеннеди состоятся завтра в Вашингтоне, – с душой и печальным выражением лица вещал диктор. – Завтра же начинается национальный траур…
Лак отпил пару глотков кофе.
– Надо будет завтра флаги повесить и приспустить.
Кит лишь кивнул, пошел к вешалке и снял пальто.
– Идешь?
– Ага, – ответил тот. – Я передам привет Кейт.
И Лак остался один.
***
Она стояла посреди улочки, чуть расставив ноги и прижимая руками подол легкого белого платья к бедрам. Она улыбалась, прикрыв глаза, и время от времени облизывала губы.
– Ты сейчас похожа на дешевую блядь, – сказал он, даже не глядя на нее.
– Почему же дешевую? – надула она губки, а потом искренне рассмеялась. – Всем девочкам надо говорить, что они красивые. А вот ты мне еще этого ни разу не сказал.
– А я должен?
Она пожала плечами и придержала подол, который все норовил подняться выше ее головы.
Ветра не было.
В этом мире вообще толком ничего не было.
Был он, она, было ее чертово белое платье и ее чертовы алые губы.
– Что-то не так? Или ты предпочитаешь погорячей? Знаешь, милый, ты не похож на джентльмена.
– А ты что, собираешься выйти замуж за миллионера?
– Ах, эти миллионеры! – она отпустила, наконец, подол и слегка развязной походкой пошла к нему, остановилась за несколько шагов, обняла себя руками и пропела: – С днем рождения, мистер Президент, с днем рождения, мистер Президент, с днем рождения, мистер Президент, с днем рождения Вас. Пу-пу-ру-пу-пу! – и исчезла.
Он еще долго сидел на одном месте, размышляя о том, что последнюю смесь надо бы улучшить, а то послевкусие горчит, а это ведь совсем не дело. Да и с памятью что-то. Он до сих пор не мог вспомнить. Ничего не мог. Только выстрелы.
Голова болела. И он толком не знал, чем снять эту боль.
А потом пришли голоса. Торопливые, неразборчивые, что-то бормочущие о долге перед государством и великой миссией. Обычная лапша на уши в очередной государственной конторе. Ему было смешно. Ровно до тех пор, пока он очень ясно не увидел стол, а на нем фотографию Джона Фицджеральда Кеннеди.
Президент был на ней статный, улыбающийся, машущий кому-то рукой. Живой.
А потом он услышал одно-единственное слово: «Убей».
23 ноября 1963 года, 21:18. Нью-Йорк
– Мистер Гандор? – в комнату заглянул один из охранников. – Вы еще не ушли?
– Нет, – Лак как раз запирал сейф.
– Тут ребята решили выпить за президента. В смысле, за бывшего президента. Может, и вы с нами?
– Не откажусь, – пропустить стаканчик после работы – что может быть лучше?
Лак взял пальто и шляпу и поднялся наверх, выключив свет и заперев дверь на ключ.
– Босс с нами! Рик, наливай!
Все это было больше похоже не на «выпить за упокой», а на «дернем-ка мы по маленькой просто так».
Впрочем, почему нет? Лак взял предложенный стакан: его любимый скотч с тремя кубиками льда.
– Ну, упокой Господи его душу, – сказал кто-то, и все, помолчав, выпили.
– А теперь за нового! – кто-то подал идею.
– Нам еще смену стоять! – одернули его.
– Ах, да…
Лак отставил стакан.
– Пойду я. Спокойной вам ночи.
– И вам, босс, всего наилучшего.
Все стали расходиться по местам. Лак одел пальто, шляпу и решил выйти не через центральный ход, а через черный.
Там-то он и натолкнулся на мистера Борна.
– Добрый вечер, мистер Борн, – кивнул он и уже было собирался пройти мимо, как его остановили слова.
– Х-х-хороший вечер, м-м-мистер Лак. П-п-почти идеальный.
– Почти?
– Д-д-да. Для п-п-полной идеальн-н-ности ему не хватает определенности.
– Простите, я вас не совсем понимаю.
– Н-н-не страшно. Я и сам пока не м-м-могу п-п-понять, ч-ч-что это такое.
– Вам есть, где переночевать? – Лак решил перевести разговор на другое.
В ответ Борн лишь пожал плечами.
– Если что, можете переночевать на кухне, там у них есть закуток.
«Интересно, а как бы выглядел твой идеальный мир?» – Борн долго смотрел вослед Лаку Гандору.
***
В каморку он не пошел, остался на улице, тут думалось лучше, да и он чувствовал, что вот-вот может поймать свою память за хвост.
Он принял очередную дозу, подстегивая свое сознание и мозг.
– Зачастую те вещи, которые мы долго и безуспешно ищем, находятся прямо у нас под носом, – сказала она, появляясь, как водится, из ниоткуда.
Теперь на ней было блестящее вечернее платье с излишне открытой спиной и небольшое меховое манто, в которое она зябко куталась.
– Не слишком ли сложное предложение для блондинки?
– Ой, – она мило, наигранно смутилась, – я больше не буду.
Он хрипло расхохотался и, сжавшись, сел у стены. Было холодно и темно. Из пяти фонарей, на этой богом забытой улочке, горели только два, да и те слабо мигали, грозя вот-вот погаснуть.
По небу бежали тучи явно полные дождя, а то и снега.
– Ненавижу осень, – томно сказала она, – сыро, промозгло. Депрессия, инфлюэнция, – она очень тщательно выговаривала слова, – инфляция, – она опять замолчала, – по-моему, я сказала что-то не то. Ах, какая разница?
– Ты сейчас словно в кино играешь, – фыркнул он.
– Но я и играю, – она прошлась перед ним, тщательно и соблазнительно поводя бедрами.
От нее невозможно было отвести взгляд. Ее платье блестело в свете двух фонарей-калек, а аппетитная фигурка манила…
Она резко остановилась, в руках ее возник микрофон, она сладко выдохнула в него, и отовсюду на нее полился свет рамп:
– И в этот вечер я хочу сказать только одно, – она еще раз возбужденно подышала в микрофон: – С днем рождения, мистер Президент. С днем рожде…
– Хватит! Замолчи! – забормотал он, закрывая уши и раскачиваясь из стороны в сторону.
Она не унималась. Этот номер она должна была доиграть до самого конца.
– Пу-пу-ру-пи-пу!
– Пи… пу… па… по… – бормотал он, раскачиваясь на месте, – пе… пы… пре… препарат… Этот препарат воздействует на центр удовольствия, и человек, принявший его, впадает в некое подобие эйфории. В этом состоянии он становится абсолютно управляемым, и ему можно велеть сделать практически что угодно. Он сделает. А там, внутри, он будет абсолютно счастлив. Абсолютно, неограниченно счастлив.
– Счастья всем! – провозгласила она и с небес посыпались яркие, блестящие конфетти.
Она тоже аплодировала, глядя прямо на него.
– Великолепно, ты просто гений!
– Гений, который не учел одного побочного эффекта. Хотя… с чего бы ему взяться, этому побочному эффекту?
– Ах, память – такой сложный инструмент, – манто сползло с плеч,– на ней так легко играть. Если знать как!
И мир замер.
Раздался звук, словно кто-то крутил ручку старого киноаппарата, а перед ним появился белый экран, где шел немой, черно-белый фильм под названием: Я и мои друзья из ЦРУ.
– Я помню, – бормотал он, – помню. Все помню, мать твою. И твою мать тоже! Черт, – он схватился за голову, – немного, еще немного… ну, мне так нужно вспомнить все!
23 ноября 1963 года, 22:36. Нью-Йорк
– Вот это он дал! – в голосе было столько восхищения, что поневоле обратишь внимание. – Одним ударом уложил. Вот помяни мое слово: быть ему великим боксером.
– Этому мальчишке-то? С таким именем ему на ринге делать нечего, вот, правда! Кассиус! – расхохотались в ответ.
– Да ну тебя! Ты что, боксеров по имени судишь?
– Да не в этом дело. Ты сам подумай: "Выступает чемпион мира в тяжелом весе Кассиус Клей!" Звучит смешно!
– Ничего ты не понимаешь в боксерах!
– Зато в именах неплохо разбираюсь. Эй, эй, куда понес? Мне налей!
Это была просто жизнь, которая шла своим чередом. Что бы ни происходило вокруг, люди всегда будут жаждать пить, жрать, развлекаться. Такие мелкие желания, такие никчемные идеальные мирки.
Борн стоял у дверей кухни, слушая разговоры персонала Coraggioso, и в его голове творилась помойка.
***
– Вообще, люди очень много говорят.
Она подошла совсем тихо и поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть в кухню.
– И не только люди, – задумчиво сказал он.
– Вот ты на болтуна не похож.
Он только хмыкнул и прикрыл глаза, все пытаясь разобраться со своими воспоминаниями. Все это было похоже на пазл, который никак не хотел складываться полностью. Были собраны лишь отдельные куски. Куски со стрельбой, с ЦРУ, с черной машиной и с самолетом. Да, самолет он вспомнил совсем недавно. Там были совсем неудобные сидения – явно самые дешевые места, и преотвратный апельсиновый сок.
Четыре часа лета.
– Ты ведь покатаешь меня на самолете? – она обняла его и прижалась, шепча на ухо.
От нее сильно несло спиртным. Его даже передернуло.
– Уйди, – сказал он.
– Ты говоришь – уйди, но не отталкиваешь. Знаю, знаю, милый, ты просто боишься остаться один, – она рассмеялась, но отпустила и отошла. – Мне хочется танцевать.
На ней было обтягивающее розовое платье с открытыми плечами и огромным бантом сзади. Она вздохнула и провела руками по своим бокам. – Красивая женщина не должна оставаться одна. Знаешь, это так утомительно быть красивой женщиной, ведь она обязана казаться глупой, чтобы не беспокоить мужчин.
– Ты сейчас беспокоишь меня.
– Да? – она похлопала длиннющими ресницами.
Он ничего не ответил, лишь вздохнул и прижался лбом к холодной стене.
– …обвиненный в убийстве Джона Фицджеральда Кеннеди Ли Харви Освальд отрицает свою вину. Начато официальное расследование…
– Бедный, бедный Освальд, – пропела она, словно на репетиции, – ах, как несправедлива жизнь.
А он опять видел лишь мутную, темную воду и слышал невнятные, глухие голоса. Совершенно ясным и четким был только ее голос. И она пела незабвенное:
– Хочу я любимой быть тобой и больше никем другим, любимой тобою быть одним! Пу-буп-пи-ду!
– Нет, это совсем не то, – бормотал он, перебирая в голове слова и пытаясь отделаться от навязчивой песни. – Не то, не то! – он бился головой о стенку, словно это могло помочь ему вспомнить. – Не то, не то, не то!
– Пу-буп-пи-ду!
– Нет! – кричал он, царапая крашенный кирпич, ломая ногти. – Ведь должно быть решение! Должно быть хоть что-то!
Теперь и остальные голоса становились все более явными:
– Убей.
– Даллас, 22 ноября.
– Пересечение Хьюстон-стрит и Элм-стрит – лучшее место.
– Дудли-дам-пу!
– Это ничем вам не грозит…
– Новые разработки…
– Падам-падам-па!
– Ваши препараты смогут помочь вам в этом…
– Лимузин президента будет двигаться…
– Лучшее место для расположения будет вот здесь на…
– Пу-буп-пи-ду!
– …ровно в 12:30…
– Падам-падам-па!
– УБЕЙ!
Бах! Бах!
– С днем рождения, мистер Президент…
И тут плотину памяти прорвало…
23 ноября 1963 года, 23:45. Нью-Йорк
– М-м-мне н-н-нужны билеты до Д-д-далласа на б-б-ближайший рейс.
– На ближайший уже объявлена регистрация. Вас устроит?
– Д-д-да. К-к-конечно, – он запинался и часто моргал. Девушка-кассир посмотрела чуть опасливо и выдала ему билет лишь тогда, когда он расплатился. Среди денег, которые он сунул ей, была и заработанная честным трудом двадцатка.
– С-с-спасибо.
На борт его пустили без проблем. Он устроился в своем кресле и, застегнув ремень безопасности, почти сразу уснул. Впереди у него было пять часов лета.
***
Она летела вместе с ним. На соседнем сидении.
– Терпеть не могу самолеты.
Больше в салоне никого не было.
Она была в белом банном халате, пушистых тапочках и с полотенцем на мокрых, только что вымытых волосах. На лице огуречная маска, на ногтях свежий маникюр.
– Полеты портят цвет лица.
Он только хмыкнул и выглянул окно, на крыле сидели агенты ЦРУ и играли в преферанс.
– Сок, вода, алкоголь? – огромная черная кошка шла на задних лапках между сидениями и толкала перед собой тележку. – Сок, вода, алкоголь.
– Апельсинового соку, – сказал он. Другого в самолетах он не пил.
Вообще, он был солидарен с ней в нелюбви к самолетам, но выгоды этого транспорта он тоже отрицать не мог.
– Сок, вода, алкоголь?
– К выходу на сцену надо подготовиться как можно лучше, – она вздохнула. – Бутылочку бренди, пожалуйста. Ммм, давайте сразу две. Стоит дать девушке правильные туфли, и она сможет завоевать мир!
– Это значит, что ты его уже завоевала?
– Нет, – удрученно покачала она головой, – мне так и не попались правильные туфли.
Кошка с тележкой продефилировала обратно.
– Прошло уже около двух часов с момента приема препарата. Интересный эффект, – отметил он для себя.
– А ты хоть знаешь, что будешь делать, когда прилетишь туда?
– Да, я знаю, – кивнул он.
И ведь не объяснишь никому, почему именно так, почему именно это. Также не объяснишь, почему сразу после убийства он сел в самолет и улетел в Нью-Йорк. Хотя… Нью-Йорк стал его домом. Городом, который он ощущал своим. Столько лет были отданы ему!
Улицы, небоскребы, особый запах, ресторанчик на углу, Рунората…
С этим давно было покончено. Он давно работал на правительство, но все равно, Нью-Йорк был той берлогой, которая спасет и сохранит.
– Наш самолет совершает посадку в аэропорту Далласа Лав Филд. Температура за бортом 73 градуса по шкале Фаренгейта и небольшой дождь.
Она была уже одета в легкое осеннее пальто. Идеальная фигурка, идеальная одежда, идеальный макияж, идеальная женщина.
– С днем рождения, мистер Президент… – напевала она себе под нос.
24 ноября 1963 года, 05:03. Даллас
Самолет прилетел в Даллас в пять утра.
Он проспал весь полет, проспал посадку, когда пассажиры уже выходили, его за плечо тронула стюардесса.
– Мистер, мы прилетели.
– Ч-ч-что? – встрепенулся он. – А, д-д-да.
Пять утра… еще было темно, да и дождь моросил вовсю. Он выпил кофе в небольшом круглосуточном кафе. Там было тепло и по телевизору показывали новости. Опять.
– Как заявили нашим корреспондентам, сегодня днем Ли Харви Освальда переведут из полицейского управления в окружную тюрьму Далласа. Как известно, 22 ноября… – дальше он не слушал. Тем более, кофе закончился.
***
Она шла с ним рядом, стуча каблучками по мокрой мостовой.
– Я должен его увидеть, – бормотал он, почти не переставая. – Я должен сказать ему.
Она зевнула, прикрыв рот ладошкой.
– Я должен… должен, должен, должендолжендолжен.
Время в его мире летело незаметно.
Вокруг полицейского управления толпилась масса народу. Все хотели посмотреть на убийцу Президента. Журналисты, просто зеваки.
– Им здесь не место, – бормотал он, мрачно глядя на всю эту разномастную толпу.
А она вообще молчала. Ей было все равно.
Было начало двенадцатого. Двери управления распахнулись.
Самым ярким пятном во всем этом темном мире был человек в светлом костюме, который вел Освальда под руку. Почему-то от него он не мог оторвать взгляда. Даже когда раздалось «БУХ!» и начался хаос. И это был не старый гангстерский фильм. Это была самая, что ни на есть, реальность.
– Я должен, должен… – не унимался он.
– Его в больницу повезли! Жив еще, говорят.
– Собаке собачья смерть.
Он нахмурился, но ничего не сказал. Да и что он мог вообще сказать?
– И что ты будешь делать теперь?
– Он еще жив.
– Да, жив.
– Я успею.
В больницу он прошел через черный ход, стащил из бельевой халат врача, и его никто не остановил. Вокруг палаты Освальда людей было масса, но и это не было преградой. Он, невзирая на крики, подошел прямо к больничной кровати, склонился и сказал:
– Это н-н-не ты, это я!
И почти сразу запищали аппараты. Сердце Ли Харви Освальда остановилось.
– Кто вы такой? – его окружила полиция.
– Я? Бегг Гаротто.
Больше ему не дали ничего сказать. И когда его выводили из палаты, она сидела на подоконнике, положив ногу на ногу, и тихо-тихо пела:
– С днем рождения, мистер Президент... С днем рождения вас.