Work Text:
Ни у кого в семье Рангвиндр-плюс-один нет достаточного количества выходных, чтобы провести время с семьей. Поэтому когда у опоры мондштадтской экономики, его родного отпрыска и того самого плюс один два последовательных выходных выпадают на одни и те же дни — у них сразу появляются планы.
— Два дня вы со мной, а свой третий выходной уж без меня проведете, — Крепус прижимает их к своим бокам, зарываясь ладонями в волосы юных, взбалдамошных голов. Пальцы одной руки путаются в неподдающихся расческе алых локонах родного сына. Темные волосы приемной дочери шелком скользят по пальцам его второй руки.
Им уже по семнадцать и шестнадцать соответственно, и Крепус больше не может схватить их подмышки и унести на виноградники, пока те смеются и дергают ногами. В самом деле, он не может это сделать с тех пор, как Кэйе исполнилось двенадцать — во-первых, она начала стесняться, как ее летние платья развиваются ветрами Барбатоса, и во-вторых, в тот год его дети впервые скооперировались и защекотали его до такой степени, что он чуть не уронил дочь на пол и не задел головой сына дверной косяк.
— Ты нальешь мне выпить? — тонкие смуглые ладони нежно обнимают руки Крепуса, и синяя голова откидывается ему на плечо. — Серьезно, вы вынуждаете меня пить на стороне.
— Мы вынуждаем тебя пересмотреть свое отношение к состоянию измененного сознания...
— Люк, ты нудишь.
—… не наша вина в том, что ты уже алкогол… зависимая.
— Ты хотел назвать меня алкоголичкой.
Крепус вздыхает.
— Да, хотел, но не назвал же.
И вот так всегда.
Крепус целует Кэйю в висок и Дилюка в лоб, опуская свои руки им на плечи, уводя их в столовую винокурни. Он нальет Кэйе один бокал вина, и один раз поддержит Дилюка в том, что Кэйе следует никогда больше не брать в руки алкоголь — два балла его родительского одобрения уйдет на разные стороны баррикад, и он сможет сохранить свой драгоценный нейтралитет.
Крепус кивает себе, оставляя дверь в кабинет открытой.
***
Они начинают с поездки к портному, сапожнику и кузнецу. Это, вместе с “прошвырнуться по Монду” занимает у них времени с раннего обеда до позднего ужина, но зато сапоги Кэйи больше не будут стирать ее ступни в кровь, клеймор Дилюка обзаводится новым слоем закаленной стали, и каждый из них уносит от портного свою новую, летнюю одежду — лето обещает быть аномально жарким, а им всем не хочется потеть интенсивнее необходимого.
Кэйа ступает по мосту Мондштадта широкими, твердыми шагами, тянет Дилюка помочить ножки в Сидровом озере и поймать крио слайм, чтобы не было так жарко идти пешком до винокурни. Подол ее нового платья привычно достает до щиколоток, но раздувается вечерним ветерком, и время от времени Кэйа удерживает ткань на бедрах, чтобы ветер не показал ни сантиметра смуглой кожи выше колен. Они решают пройти через Спрингвейл, в озере которого у Дилюка заканчивается терпение, и его взбалдамошные отпрыски топят и валяют друг друга в песке на берегу.
На них всё-таки нападают крио слаймы, и, проходя по винограднику к дверям, дети кричат почти ушедшей домой Аделине дать им по пледу.
Где-то свершится неописуемое чудо, если Кэйа, со своим хрупким иммунитетом и скверной адаптацией к перепадам температур, не заболеет на следующее утро, и они смогут выгулять то платье, которое Дилюк тайком для нее выбрал, и быстро упихал в свои сумки перед тем, как повозка отчалила.
Крепус разрешает ей ещё один бокал вина. Дилюк говорит, что Кэйе нельзя развивать пристрастие к продукту, производителем которой они тут все являются, это может плохо обернуться — Крепус кивает. Кэйа парирует тем, что алкоголь должен согреть ее изнутри. Крепус кивает и на это, успешно сохраняя нейтралитет второй день подряд.
***
На второй день совместных выходных они берут с собой Аделину, Эльзера, всю еду, что Аделина успевает приготовить за утро, повозку, трех пришпоренных коней, и, после полуторочасового пути до пляжа на Сидровом озере в Вольфендоме, устраивают пикник.
Кэйа и Дилюк то и дело пропадают сначала в пути — у них есть возможность ускакать на двух не запряженных в повозку конях на все четыре стороны и еще миллионы промежуточных вариаций — потом в лесу волчьих земель.
В Вольфендоме можно найти светяшку, можно найти лилию-каллу, если не уследить за ними двумя, они и весь волчий крюк им в корзины снесут. В поздний полдень его дети приносят мяту, и просят Аделину заварить чай. Садятся Крепусу по обе стороны, Кэйа оголяет длинные ноги под взор зенитного солнца, Дилюк прячет свою бледность в тени старого, ветвистого дуба. Аделина заваривает чай, пока Эльзер обещает разработать купаж с светяшкой и каллами. Крепус обещает Кэйе, что вино будет готово к ее восемнадцатилетию, и что ей оно понравится.
Дилюк решает промолчать и нейтралитет Крепуса остается живым с прошлого дня.
***
— Крепус уехал, — Дилюк просыпается за секунду до того, как Кэйа это говорит.
Конечно только потому, что за секунду до то того, как Кэйа открывает рот, она с разбегу падает к нему на кровать.
— И что теперь… сколько времени? — Дилюк очень хочет отпинать её на пол, уткнуться носом в подушку и проспать ещё часа три. Он уже отводит голую ступню, желая замахнуться посильнее и скинуть сестру на пол одним точным ударом в фигуристое бедро, но продирает один глаз — чтобы прицелиться — и замирает. — Оденься, — он закрывает глаз обратно. Тот уже достаточно увидел.
— Что? Я одета, — голос Кэйи звучит чуть более капризно, чем обычно. Дилюка это не подкупает. — Ну, вставай, время уже девять! Ты обещал, что мы дойдем до каньона светлой короны.
— Ну не в девять же утра, — Дилюк страдальчески стонет, когда Кэйа пытается его растолкать. Она в пижаме. Она в пижаме, и больше ни в чем. — Ты без лифчика, уйди.
— Мы вчера целовались.
— Это не было разрежением приходить ко мне без лифчика, иди оденься, — Дилюк не глядя вытягивает руку, чтобы толкнуть ее в плечо. Он попадает не в плечо.
— Ууу, так мне одев…
— Заткнись, всё, я встаю, я встаю, — Дилюку хочется отрубить себе руки. — Довольна?
— Ты даже не представляешь, насколько, — Кэйа усмехается, и Дилюк решает наконец вновь посмотреть на нее. Она стоит в дверях его спальни, держась одной рукой за косяк. На ней белое, длинное ночное платье, но она не надела халат, так что Дилюк несколько секунд не может оторвать взгляд от узких смуглых плеч. У Кэйи изящные руки и красивая шея. Мягкая улыбка на тонких губах.
Вчера Дилюк целовал эти губы.
Отец его придушит.
— Аделина уже приготовила нам корзину с продовольствием, и Эльзер подготовил лошадей. У нас последний выходной.
В глазу Кэйи — самом красивом глазу, который Дилюк видел — в изломе ее бровей, в не так растянувшейся улыбке Дилюк видит усталость. Он думает сегодня предложить ей попросить продлить ее выходные. Усталость на ее лице держится не долго.
— Нужно так много всего сделать, пока есть возможность, — говорит она, разворачиваясь на пятках, уходя в свою комнату.
Дилюк поцелует ее и сегодня тоже.