Chapter Text
Сергей Разумовский маячит где-то на периферии Денисовой жизни уже лет десять, не меньше. Как юный программист, Денис узнал о нём чуть раньше широкой общественности — Разумовский выиграл престижный конкурс, ещё будучи студентом, а Денис тогда заканчивал школу и поглядывал в сторону МГУ. После запуска «Вместе» про Сергея Разумовского узнали все, и Денису наконец достало контента: Разумовский давал интервью направо и налево, фотографировался везде, куда его звали, и всё время устраивал выходки, от которых было то весело, то завидно, а то и чуть-чуть неловко. В двадцать лет Денис следил за ним так пристально, что и сейчас может пересказать основные пункты его биографии, приправив парой цитат: у него цепкая память, особенно когда дело касается увлечений. Ему немного смешно вспоминать, как сильно он хотел быть похожим на Разумовского, как много о нём думал. Тем забавнее, что их встреча, о которой он лет этак восемь назад мог только мечтать, оказывается теперь почти неизбежной.
Денису Титову двадцать семь лет. Он совсем не так блистателен, как ему бы хотелось, и известен разве что в узких московских кругах, но в последнее время о нём начинают говорить: аудитория мобильного приложения, над которым они работали последние два года и которое месяц назад наконец выпустили, растёт день ото дня.
Он приехал в Санкт-Петербург на закрытую конференцию слэш вечеринку, странное полувечернее мероприятие, где сначала по очереди рассказывают о творческих планах и достижениях, а потом расползаются по углам заниматься нетворкингом. Вокруг очень много людей из «Вместе», и в какой-то момент Денис мельком видит всполох рыжих волос и знакомый профиль. Голос с характерным петербургским прононсом, который здесь у каждого первого, он тоже знает отлично. Сергея Разумовского в любой толпе хорошо видно: мало того, что он рыжеволосый и высокий (метр восемьдесят пять, если не врут всяческие профайлы; Денис прикидывает на глаз и вынужден признать, что так и есть), он ещё и одеваться любит так, что глазам больно. Денис убеждает себя, что видел и нормальные его фотографии — узкие джинсы и гиковские футболки под пиджак, обычная безвкусица человека умственного труда, — но на вечеринках Разумовский, если верить светской хронике, неизменно блистает костюмами то фиолетовыми, то салатовыми, и только обаяние и неземная краса помогают ему не выглядеть по-идиотски. Сегодня он радует публику узкими голубыми брюками и какой-то чудовищной зелёной рубашкой в крупный цветок, в одном шаге от рыночной блузки фасона «праздничная пенсионерка».
Денис прикусывает губу и засовывает руки поглубже в карманы; ему очень хочется выйти покурить, и он исподлобья рассматривает помещение, изыскивая пути отхода. Ещё, думает он, хорошо бы не вбежать в кого-нибудь из приятелей — не такая простая задача, тусовка хоть и питерская, но всё равно половина здесь москвичи, да и среди местных у него достаёт знакомых.
— О, Дэн! — обзор на Разумовского закрывает Илья, очередной московский приятель, и Денис вынужден сфокусировать взгляд и изобразить на лице вежливое удивление. — ТруТок свой приехал продвигать?
— Угу, — соглашается Денис. — А ты тут какими судьбами?
Они говорят несколько минут, каждая из которых для Дениса тянется бесконечно долго: кури-ить, нудит голос в его голове на одной ноте, кури-ить. Он нашаривает в кармане пачку, ковыряет ногтем шов и кивает Илюхиным словам, почти не вслушиваясь. Надо ещё маме написать, думает он, а то снова начнётся… Он мельком видел несколько сообщений, когда в очередной раз проверял время, но не нашёл в себе силы ответить.
— Ой, извини, — говорит Илья, хлопая себя по вибрирующему карману, и Денис вежливо кивает, внутренне торжествуя:
— Да ничего страшного.
Илья отходит и приглушённо с кем-то разговаривает по телефону, а Денис тем временем прорывается к выходу, сделав как можно более сучье лицо, чтобы к нему точно никто не подумал прикопаться: снаружи, думает он, можно будет покурить.
На улице неожиданно темно и по-питерски зябко. Днём ещё было тепло почти по-летнему, а сейчас воздух холодный и влажный до липкости. Денис чувствует, что ветер пронизывает его вместе со свитером, и поводит плечами, но не готов сдаваться: куртка внутри, если он за ней вернётся, то наверняка вляпается в кого-то ещё.
Дешёвая зажигалка шипит и щёлкает безо всякого результата. Вот же зараза, думает Денис бессильно. И прикурить не у кого…
— Какие-то проблемы? — спрашивает у него над ухом человек со знакомым питерским прононсом. Денис поднимает глаза и видит рядом с собой ухмыляющегося Разумовского.
— Прикурить дашь? — спрашивает он, и Разумовский хлопает себя по карманам: он успел надеть отвратительно голубой пиджак, хорошо хоть в сумерках по глазам не так бьёт. В такие узкие штаны, думает Денис отвлечённо, сигаретная пачка-то, поди, не поместится. Ему так сильно хочется курить, что он совсем не осознаёт торжественности момента.
— Дам, — соглашается тем временем Разумовский, вытащив из кармана зажигалку, красивую металлическую Zippo, и подставляет Денису.
— Спасибо, — Денис выдыхает дым, чувствуя, как никотин наконец-то поступает в кровь, и блаженно улыбается. Разумовский дружелюбно хмыкает, вытаскивает из-за уха тонкую белую сигарету и закуривает сам. Денис морщится: в ноздри ему ударяет сладкая вишнёвая вонь. Конечно же, Сергей Разумовский курит какую-то мерзость, и сомневаться не стоило. Спасибо, что не вейп.
— Не нравится, да? — фыркает Разумовский. — Вот и бывший мой…
— Твой кто? — уточняет Денис, думая, что он не расслышал; у него перехватывает дыхание, и в животе скручивается томительный узел.
— Бывший, — пожимает плечами Разумовский и стряхивает пепел на тротуар; Денис прикусывает губу, стараясь не выдать себя, и тупо впивается взглядом в белую в темноте руку. — Ну, у нас всё сложно. Но он всегда курит какой-нибудь, прости боже, Винстон или Бонд с кнопкой…
— Всё ещё лучше, чем это, — замечает Денис, делая жест в сторону Разумовского и его вонючей сладкой вишни; самокрутка, думает он, приглядевшись. Не сигарета. А потом переспрашивает:
— Нет, постой, ты что — ты правда?
— Правда, — кивает Разумовский. — Гей. А ты?
— А я? — хмурится Денис, оторопев от такой прямолинейности. — Ты думаешь, я тоже?
— А разве нет? — приподнимает брови Разумовский, поднося ко рту свою самокрутку, и Дениса пробивает дрожь.
— Холодно тебе, а? — спрашивает Разумовский отечески, тут же отвлёкшись от этой скользкой темы. Денис пытается пожать плечами, но получается больше похоже на судорогу, и Разумовский зажимает сигарету в зубах и молча снимает пиджак.
— Да ладно, — пытается протестовать Денис, но Разумовский уже набрасывает пиджак ему на плечи. Как ни удивительно, становится теплее почти сразу. Разумовский в это время принимается раскатывать рукава своей пижонской рубашки, которая на ветру тут же надувается парусом.
— Как там твой — как он называется, True Talk? — светски спрашивает он, тщательно выговаривая по-английски название, и Денис кивает:
— Ага. Хорошо, спасибо, уже неделю в топ-пять в Эпп Сторе.
— Здорово, — улыбается Разумовский. — Очень нервный период, да? Мы-то когда запускались, хотя бы с мобильным приложением не надо было возиться…
Они возвращаются с улицы, горячо обсуждая преимущества и недостатки разных платформ; у TrueTalk’а, к счастью, нет и скорее всего не будет десктопной версии, и Разумовский завистливо присвистывает:
— Ну да, конечно… А как тебе делать мессенджер для компьютера, ещё и чтобы он на разных ПО работал?
Денис смеётся.
Разумовский оказывается приятнее, чем Денису казалось по интервью — в жизни он совсем не такой напыщенный сноб. Правда, слушать Разумовского всё равно тяжеловато, но по другой причине: у Дениса всё время чуть-чуть подгибаются колени, как будто с ним, пятнадцатилетним, заговорила красивая старшеклассница, или даже красивый старшеклассник, на которых он пялился месяцами, и отвечает он как во сне.
Когда он достаёт телефон уже в гостинице, чтобы всё-таки ответить маме на поток тревожных сообщений в Вотсапе, среди уведомлений из «Вместе» есть сообщение от Сергея Разумовского. У Дениса прикрыта личка, но с Разумовским у него пара десятков общих друзей, поэтому для него доступ не ограничен. На экране блокировки виден текст, и Денис читает — сердце почему-то бьётся почти в горле, возможно, вторая чашка кофе была лишней.
«Привет! Напиши мне, как сообразишь! :)»
Денис замирает, не зная, как на это ответить: «хорошо»? «Как скажешь»? В конце концов он отправляет самый неопределённый стикер, который может найти, и пишет:
«Спасибо за вечер! Надо встретиться ещё как-нибудь».
«А то!» — отвечает ему Разумовский тут же, как будто ждал, и добавляет какой-то эмодзи, смысл которого Денис, несмотря на свою относительную — хотя бы на фоне Разумовского — молодость, так и не может расшифровать. «Слушай, насчёт твоей последней идеи — мне кажется, это уже делал кто-то в Штатах, я тут читал одну статейку…»
Денис так увлекается, что забывает про всё остальное, сидит, одетый, на кровати, и набирает сообщения одно за другим; отвлекает его только звонок от мамы.
«Теперь твоя очередь», — пишет Денис на следующее утро и прикладывает фотографию своего Сапсана. Разумовский отвечает очередным эмодзи, и Денис, сам не понимая, что на него нашло, улыбается так, что угрюмая женщина средних лет, проверяющая паспорта, возвращает ему улыбку. Вид у неё при этом чуть-чуть удивлённый, как будто она и забыла, что так умеет.
В следующий раз они пересекаются на конференции в Москве. Разумовский рассказывает про будущую платёжную систему «Вместе», Денис коротко презентует очередное обновление TrueTalk’а, а потом они снова встречаются в курилке. В этот раз, правда, не на улице, как в случае с питерским баром на Рубинштейна, а в помещении: уже ноябрь, и курить на улице было бы неприятно. Разумовский как раз оценивающе рассматривает потолок, когда Денис заходит, придержав дверь для выходящей молодой женщины в сером брючном костюме.
— Привет, — говорит Разумовский, тут же переключаясь с пожарной сигнализации на Дениса и окидывая его с головы до ног внимательным взглядом. — Как думаешь, — он делает жест в сторону потолка, — детектор дыма рабочий?
— Вроде не моргает, — прикидывает Денис. — Так странно, вроде недавно курить в кафе запретили, а ощущение, что сто лет так не делал…
Он не уверен, что точно выразил мысль, и прикусывает губу, шаря по карманам в поисках зажигалки. Какая, казалось бы, разница, это простой светский трёп, но Денису хочется при Разумовском быть расслабленным, лёгким и точным. Получается кое-как.
— Я вообще не курю особо, — доверительно сообщает ему Разумовский и делает паузу, чтобы прикурить шоколадного цвета не сигарету даже, а сигариллу, — но после таких мероприятий всегда хочется.
— Не вишня, — констатирует Денис, принюхиваясь, прежде чем поджечь собственную сигарету и спросить:
— А чего так?
— Шоколад, — соглашается Разумовский, выдыхая сладкий дым. — Девушка дала, вон, а то я табак в гостинице забыл. Наверное.
— Эти поприятнее, — замечает Денис, стряхивая пепел в металлическую урну. — Тоже пакость, конечно, но не настолько, прими к сведению.
— Ты настоящий друг, — фыркает Разумовский. — Обожаю эту честность.
Мы видимся всего во второй раз, хочет напомнить ему Денис, но почему-то не может.
— Погода у вас, — говорит Разумовский светски, — несколько поприятнее нашей, но тоже не фонтан…
— Я понять не могу, как вы вообще там живёте, — рубит Денис грубее, чем ему бы хотелось, — у меня бы башка отвалилась через неделю, от этаких-то перепадов.
— Нежные вы люди, — фыркает Разумовский, — москвичи! Я в этом болоте вырос, привык уже. Тем более, есть тут своё обаяние — ну, знаешь, белые ночи…
— И световой день по четыре часа, — соглашается Денис. — Красотища.
— Тебе лишь бы критиковать, — Разумовский строго указывает на него сигаретой. Он её держит между указательным и средним пальцем, а не в рукав, как Денис, и пальцы у него красивые — как на картине старого мастера, при лампах дневного света Денис вдруг видит их совершенно отчётливо. Только не это, думает Денис обречённо, но не может отвести глаз от бледной кисти. Ну нельзя же так.
Разумовский наверняка замечает его жадный тоскливый взгляд, но ничего не говорит.
После конференции Разумовский предлагает ему поужинать, но Денис отказывается с изумляющей его самого лёгкостью:
— Не могу, я с друзьями договорился.
Он действительно договорился пойти в бар с Сашей, Ильёй и Владом; правда, если бы он сейчас достал телефон и написал в чат «сори, не смогу», никто бы не расстроился или, по крайней мере, не удивился. У Дениса есть неприятная привычка сливаться в последний момент — то из-за тревожности, то из-за мигрени, то просто потому, что он забыл или передумал, — и все, кто общается с ним хоть сколько-нибудь плотно, об этом знают. Словом, он легко мог бы переменить планы на вечер — отвести Разумовского в ресторан, слушать его истории, то и дело застревать взглядом на его руках, губах, узле галстука, расположенном где-то на середине груди, и понимать, что половину фразы прослушал. И думать, постоянно думать: а вдруг он сейчас протянет свою красивую бледную руку и дотронется до моей ладони? А вдруг я сам наберусь смелости, чтобы к нему прикоснуться?
Денису очень хочется сказать «да». Вместо этого он разводит руками: мол, к сожалению, не сегодня.
Разумовский только кивает, понимающе улыбаясь, и хлопает его по плечу:
— Тогда как-нибудь в следующий раз.
— А завтра? — спрашивает Денис вдруг, и Разумовский качает головой:
— Завтра у меня поезд с утра.
— Жаль, — говорит Денис совершенно искренне, и Разумовский только скалит белые зубы, как будто видит его со всей его глупой рефлексией как на ладони. Денис опускает глаза; взгляд Разумовского жжётся.
В бар ему теперь не особо-то хочется, но отступать нельзя: он точно не собирается писать Разумовскому «ой, я передумал, давай всё-таки поужинаем», это стыдно и странно, а лежать дома, отменив все планы, и того хуже.
— Чего ты такой смурной? — спрашивает его Илья, и Денис только пожимает плечами.
— Он загадочный, — поправляет Саша. — Да, Дэн?
— Устал, — отмахивается Денис. — Сегодня же конференция была.
— Зачем ты вообще сам туда ходишь, больше некому? — интересуется Влад — его в честь дедушки назвали Владлен, но он предпочитает представляться Владиславом. Денис не понимает, в чём проблема: Ленин Лениным, но первое звучит изящнее. Тем более, Влад совсем не тянет на Владислава, а вот на Владлена — вполне.
— Я же лицо проекта, — говорит он и через трубочку тянет коктейль. — Разумовский, вон, тоже явился, а ему из Питера ехать.
— Разумовский ебалом светить любит, — хмыкает Саша. — Его хлебом не корми, дай на публике выступить…
— Да чего он вам не нравится-то так, я понять не могу, — говорит вдруг Денис; голос у него гнусавый, и ему от самого себя становится противно. Илья хмурится:
— Ты чего, Дэн? Тебе ж всегда норм было.
— Да заебали вы, — хмыкает Денис, но не дружелюбно, а с удивляющим его самого раздражением.
Он хотел бы сейчас сидеть за столом с Разумовским, понимает он и раздражается ещё больше.
— Ну вот не нравится он мне! — восклицает тем временем Саша. Влад слишком громко брякает стаканом об стол, но на него не обращают внимания, Денис только отмечает звук. Илья, почему-то решивший занять Сашину сторону, кивает:
— Скользкий он какой-то.
— Ну скользкий и скользкий, — наступает Денис. — Вам-то что? Я с ним разговаривал, нормальный мужик. Мы же оба в Питере были, когда он там был, Илюх, ты ж его тоже видел.
— Ну странный он, — мнётся Илья, явно имея в виду что-то ещё, и Денис подозрительно щурится. — Ворона ещё эта, шмотки пижонские…
— Опереточный злодей, — перебивает его Саша. — Только без усов.
— Да идите вы, — отмахивается Денис бессильно. — Ну шмотки и шмотки, можно подумать.
Он берёт паузу, чтобы отпить ещё: стакан почти пустой, и трубочка издаёт мерзкий хлюпающий звук. Илья пользуется свободной минутой, чтобы ляпнуть:
— Говорят, он вообще голубой.
Денис отодвигает стакан.
— А тебе-то, блядь, какая разница? — спрашивает он нехорошим, глухим голосом. — Ты его на свидание собрался звать?
— Я-то, может, и нет, — качает головой Илья, явно пронзённый каким-то осознанием, — а ты?
— Ребзя, — окликает их Влад, — может, не надо, а?
— Не, а чё, — говорит Денис. — Пусть он скажет. Что ты мне хочешь сказать-то, Илюх, что я тоже голубой? Так я ж тебе говорил уже, сколько можно, блядь, повторять, а?
— Не в этом смысле, — начинает Саша, и Денис трясёт головой:
— А в каком тогда смысле, Сань?
— Он вроде данные отказался передавать ФСБ, — говорит Влад быстро, пока Илья и Саша не успели испортить разговор ещё пуще. — Ну, когда его прижали, из-за экстремистов этих.
— Во-от, — гнусаво тянет Денис, поднимая вверх указательный палец. Он устал и забыл поесть, поэтому сейчас его ведёт, хотя это только второй коктейль. — А ты говоришь…
— Всё равно, — повторяет Саша упрямо. — Хмырь он самодовольный, твой Разумовский.
Денис только тяжело вздыхает и зарывается лицом в ладони — чтобы вас, идиотов, не видеть, думает он. Мог бы сейчас на хмыря самодовольного смотреть, красой его неземной любоваться.
Он достаёт из кармана телефон, чтобы отвлечься и не наговорить гадостей, и от неожиданности улыбается: ему пришло сообщение как раз от Сергея Разумовского. Денис иногда пробует мысленно называть его не Разумовским, а просто Сергеем или даже Серёжей, но не получается — ему смешно и неловко.
«Развлекаешься?» — пишет Разумовский, сопровождая этот нехитрый текст вложением, которого на экране блокировки не видно. Денис прикусывает губу, сам этого не замечая, и открывает сообщение: там селфи в зеркале, судя по фону, уже из гостиницы. Разумовский на фотографии полностью одет, только верхняя пуговица расстёгнута, но Дениса пробирает дрожь. Он не хочет понимать, что это значит.
— Тебе что, сиськи прислали? — спрашивает Саша, заинтересованно вытягивая шею, и Денис вздрагивает, поднимает глаза и тут же блокирует телефон.
— Неа, — говорит он. Илья поднимает брови, у Саши взгляд такой, как будто она что-то поняла.
— А чего ты так разрумянился? — щурится она, и Денис встряхивает головой.
— Да жарко тут, — говорит он и тянется взять с соседнего стула куртку. — Я курить.
— Я с тобой, — тут же поднимается Илья. Саша пожимает плечами: она наверняка разгадала манёвры обоих, — и что-то шепчет Владу на ухо.
— Слушай, — говорит ему Денис, когда двое других курильщиков уходят обратно в бар, и они остаются на улице одни, — это что, так сложно?
— Ну извини, — выдавливает Илья, — я сам не знаю…
— В следующий раз базар фильтруй, — советует Денис и морщится от того, как пошло это прозвучало. — Ну невозможно, бля, каждый раз одно и то же.
— Как скажешь, — голос у Ильи виноватый, но Денис уверен, что он не запомнит. Некоторое время они курят молча, но потом Илья всё-таки не удерживается, спрашивает:
— Думаешь, он правда, ну, гей?
— Я не знаю, — говорит Денис скучным голосом. — Может быть.
Телефон с фотографией прожигает ему карман; хочется открыть сообщение и смотреть, смотреть, смотреть.
Он соображает вдруг, что загляделся и не ответил; дёргается так, будто ему пришло что-то новое, выуживает телефон из кармана; зажатая в зубах сигарета очень помогает не улыбаться по-идиотски. Илья хмыкает, но молчит. Сигареты у него какие-то обычные, Денис не распознаёт запах; крепкие. Ему вдруг страшно хочется вдохнуть до тошноты сладкий вишнёвый табак Разумовского, и он прикусывает губу.
«Извини, отвлекли, — набирает Денис. — Очень красиво!»
Разумовский на этой фотографии и в самом деле хорош — мягко улыбается приоткрытыми губами, а волосы как будто нарочно зачесал на лицо, чтобы смотреть из-под них маняще и томно.
«А то», — отвечает ему Разумовский тут же, как будто сидит не просто с телефоном в руках, но с открытым диалогом, и сверлит экран своими выжигающими голубыми глазами. Добавляет эмодзи — подмигивающую рожицу с сердечком-поцелуем у губ. Денис сглатывает.
— Тебе кто написал-то? — спрашивает наконец Илья, не выдержав, и Денис как можно небрежнее пожимает плечами:
— Да так, парень один. Из Тиндера.
— Понял, — тут же вскидывает руки Илья, — не буду спрашивать…
Когда они возвращаются, Саша уже остыла и готова говорить на другие темы; больше в этот вечер Разумовского, к облегчению Дениса, не вспоминают. Влад рассказывает про какое-то кино так длинно и так невыразительно, что Денис начинает клевать носом, и его коллегиальным решением отправляют домой.
На заднем сиденье такси его, подвыпившего и толком не поевшего, убалтывает так, что он еле вылезает из машины — у него кружится голова, и он вцепляется в крышу, чтобы не упасть.
— Помочь вам? — спрашивает водитель, молодой мужчина с сильным акцентом, который Денис по снобству своему не способен идентифицировать. Денис качает головой, прикусывает губу — к горлу подкатывает тошнота.
— Укачало, — говорит он. — Н-нормально, я дойду, спасибо.
— Ну смотрите, — недоверчиво отзывается таксист. — Всего доброго.
— Всего хорошего, — кивает Денис, отцепившись наконец от машины, и идёт к двери подъезда, очень стараясь держать голову ровно. От каждого движения его мутит.
Разумеется, когда он думает, как бы не наблевать в лифте, в подъезд заходит соседка — Денис узнаёт её и снова прикусывает губу. Она школьная учительница на пенсии, живёт на этаж выше — как-то заливала их квартиру, когда ещё жива была прабабушка.
— Титов! — радуется она. Денис закатил бы глаза, если бы так не боялся пошевелить лишний раз головой.
— Татьяна Валерьевна, — кивает он осторожно. — Вы чего так поздно?
Приходит лифт; Денис галантно пропускает её вперёд. Татьяна Валерьевна кивает, говорит:
— Да из гостей иду. Давно тебя не видела; как мама?
— Мама хорошо, спасибо, — говорит Денис, глядя в одну точку; его очень, очень тошнит, и он жалеет, что не остался на улице подышать.
— Сам-то ты как, здоров? — щурится она, и Денис медленно пожимает плечами.
— Выпил, — говорит он, — с друзьями в баре. И в такси укачало.
— Водички тебе, может? — начинает суетиться она, тянется в сумку, и Денис очень аккуратно качает головой:
— Да не надо, спасибо.
Его этаж; двери открываются медленно, с лязганьем. Какое же у меня будет похмелье, думает Денис тоскливо; всем похмельям похмелье! А дома жрать нечего, как назло…
— Всего доброго, — говорит он, и Татьяна Валерьевна кивает:
— И тебе! Заходи как-нибудь, если что. Не только если я вас залью!
Денис слабо улыбается, кивает и выходит из лифта. У него начинает болеть голова, и он прижимается лбом к стене, пока возится с замком — зачем ты, Денис-сегодня-утром, вздумал запереть и верхний, и нижний замок на четыре оборота?
— Хуёво, — бормочет он себе под нос, прижимаясь спиной к закрытой двери. — хуёво-о…
Он долго умывается, смотрит на свою усталую рожу; на щеках уже проступила щетина, которую он решил проигнорировать утром. На кухне он выпивает два стакана воды, открывает окно нараспашку и долго дышит студёным осенним воздухом; потом достаёт из кармана телефон.
«Ты доехал???» — написала ему Саша; Денис закатывает глаза, отвечает:
«Угу».
От мамы два пропущенных звонка, но на это у него нет сил; он пишет ей в Вотсапе «я дома, всё ок» и игнорирует остальные её вопросы.
Утром, потянувшись посмотреть время на телефоне, он первым делом видит уведомление из «Вместе», от Разумовского, который явно считает ниже своего достоинства пользоваться другими мессенджерами, и вспоминает: тот же собирался уехать с утра пораньше.
«Жду тебя в Питере», — пишет Разумовский и прикладывает фотографию, в которой узнаётся интерьер Сапсана. — «Твоя очередь».
Денис слабо улыбается.
Как в настоящей сказке, самое интересное происходит на третий раз.
В двадцатых числах декабря Денис сдаётся и позволяет заманить себя на вечеринку в Питер. Как всегда бывает в конце года, он устал до полной невменяемости и надеется, что поездка позволит ему развеяться.
Уже сидя в Сапсане, он вдруг пишет Разумовскому:
«Привет! Еду в Петербург тусоваться с программистами, ты как там?» — и прикрепляет ссылку на мероприятие.
Разумовский читает почти сразу, но необычно долго не отвечает, и Денис уже думает было, что в их странных отношениях что-то произошло. Чтобы отвлечься, перечитывает текст пресс-релиза, который ему прислали на согласование, и уже добавив в Гугл-документах несколько комментариев жанра «хуйня, переделывай», краем глаза видит уведомление: Разумовский ответил.
Денис сразу же хватается за телефон. Воровато оглядывается, как будто все остальные пассажиры смотрят на него, оценивают: не чересчур ли быстро он реагирует? Прилично ли так дёргаться, когда тебе написал человек, с которым вы даже не то чтобы друзья?
Денис готов зажмуриться, так ему страшно: он всё ещё не привык к мысли, что он и не хочет с Разумовским дружить.
«О! — текстово восклицает Разумовский, и Денис чувствует, как на его лице сама собой расцветает глупая улыбка, — Возможно, я там буду. А ты надолго в наши болота? Могли бы позавтракать».
Денису становится жарко; в животе как будто что-то искрится.
«Я уеду завтра днём», — набирает он быстро; вручную вставляет в «днем» «ё» — это нелегко, телефон всё время влезает, но перед Разумовским ему хочется распустить перья.
«Отлично, — отзывается Разумовский сразу же. — Накормлю тебя пышками».
Денис прикусывает губу, сдерживая улыбку.
Раскладывая по кровати вещи, которые он с собой взял, Денис вдруг жалеет, что не собрался получше, и даже ловит себя на мысли зайти в какой-нибудь магазин, чтобы приодеться: идти на вечеринку в своём обычном виде, свитере и мешковатых штанах, ему почему-то неловко. Разумовский-то, думает он, опять вырядится в итальянский костюм и шёлковую рубашку, как чёртов маньяк; кто вообще в две тысячи семнадцатом году, да ещё и в IT, позволяет себе такое пижонство? Но пижонство это заразительно, и Денису нестерпимо хочется выглядеть поприличнее. Ну ты и дурак, говорит он сам себе вполголоса, ну ты и дурак, Денис Титов. Делать тебе больше нечего, про мужиков всяких думать. Ладно бы просто про мужиков — про Сергея Разумовского, основателя «Вместе», пример для подражания и подростковый краш; тьфу, Денис, смотреть на тебя противно.
Он пытается рациональностью подавить этот странный порыв: в конце концов, думает он, новая одежда всегда сидит плохо, буду выглядеть как придурок и чесаться от лейблов. Он всегда завидовал людям, которые могут зайти в магазин, купить рубашку и пойти в ней дальше так, будто в ней родились, но сам так не умеет и вряд ли когда-нибудь научится. Лучше не экспериментировать, решает Денис, но он всё равно чуть разочарован в дурацком устройстве своего организма.
Спросить, здесь ли Разумовский, Денису боязно: как всегда в таких случаях, ему кажется, что если он произнесёт его имя, то все сразу Всё Поймут. Какие именно все и какое именно всё они должны понять, он не знает, но всё равно ходит по залу и тоскливо выглядывает всполох рыжих волос, хотя мог бы просто поинтересоваться у охранника или бармена.
— О, Титов! — окликает его Джамиля, тестировщица из «Вместе», с которой они шапочно знакомы, — и ты здесь? Из самой Москвы?
Денис улыбается — скорее от неожиданности, но попытка засчитана.
— Привет, — говорит он. — Да так, развеяться решил, устал в офисе на жопе сидеть. Меня Костик позвал.
— А, ага, — кивает Джамиля. — Ищешь кого-то? Вид у тебя потерянный.
Денис прикусывает губу. Он не знает, ответить ему беспечным «да нет» или признаться, что он выискивает кое-кого конкретного и никак не может найти.
— Можешь не говорить, кто это, — улыбается Джамиля заговорщически, — только скажи, я её знаю?
— Его, — поправляет Денис автоматически, и Джамиля фыркает от неожиданности:
— Ладно, его так его! Это расширяет круг подозреваемых…
— Я Разумовского ищу, — перебивает её Денис; он совсем не хочет продолжать её шутку, хотя обычно в компании Джамили ему легко. Они не друзья, но то и дело пересекаются и болтают как хорошие приятели, и это точно не его заслуга. Денис завидует людям, у которых есть такая способность, сам он, как ему говорили, человек в общении довольно тяжёлый; тем ценнее, что с Разумовским разговор всякий раз завязывается сам собой.
— А, — тут же говорит Джамиля, — это легко. Его тут нет.
У Дениса падает сердце. Он уточняет, совсем забыв про полученное днём сообщение:
— И не будет?
— Да будет, наверное, — отмахивается Джамиля, — просто я его видела час назад, и он говорил, что работы непочатый край. Он всегда так говорит, но, судя по всему, он ещё часа два собирался ковыряться. А что тебе от него надо?
— Да просто, — Денис пожимает плечами, стараясь сделать вид, что это не он, собираясь, пятнадцать минут рассматривал себя в зеркало с мыслями о Разумовском. — Мы с ним как-то языками зацепились, э-э, в октябре, он такой прикольный, оказывается.
— Прикольный, — кивает Джамиля, — но занудный… Ему только дай, он тебе два часа про Возрождение будет втирать, и про древних греков своих любимых; слова не скажешь, чтобы он не зацепился. В душе не понимаю, как в тридцатник ему это удаётся. У нас препод такой был по философии, дедок лет под девяносто, тоже что-нибудь ляпнешь — и будешь всю пару слушать про Веды эти чёртовы…
Денис фыркает; он с этим ещё ни разу не сталкивался. Возможно, Разумовский слишком сильно хочет его обаять.
— Удачи тебе, короче, — Джамиля легонько хлопает его по плечу. — Я бы посоветовала принять на грудь, пока он не явился. Тут хороший лагер, а вот стаут говно, не бери.
Денис следует её совету и берёт лагер. Они ещё какое-то время обсуждают новости, Джамиля рассказывает ему пару историй про Разумовского, и Денис смеётся; ему становится легче.
Потом, правда, на него снова накатывает тревога, и он выпадает из разговора. К счастью, к этому моменту рядом с ними ещё пара ребят, которые смеются над очередной байкой Джамили, и он хотя бы не выглядит хамом. Зачем вообще пришёл так рано, думает он тоскливо, до музыки ещё не меньше часа, а разговаривать у него нет сил, он только и может, что окидывать помещение ищущим взором и дёргаться каждый раз, когда входит очередная девушка с волосами, выкрашенными хной.
Денис коротко извиняется и уходит в туалет — по счастью, совершенно пустой, видимо, пива выпито ещё недостаточно. Там он умывается так долго и тщательно, как будто хочет смыть с себя лицо до костей: он не понимает, что с ним происходит.
— Как ты? — спрашивает знакомый голос, заставляя вздрогнуть: он не слышал шагов. Денис поднимает глаза и видит в зеркале Разумовского, который смотрит на него, кажется, сочувственно. Разумовский немножко рептилоидный, с эмоциями и сопереживанием у него не очень; Денис не знает, это они в Питере все такие, с Александром Невзоровым во главе, или Разумовский всё-таки особенный. В зеркале лицо у него чуть-чуть чужое; Денис видит серьгу в правом ухе и соображает, что на самом деле она в левом. Разумовский всматривается в Дениса через зеркало и улыбается.
— Ну что ты, — говорит он и кладёт ладонь ему на плечо.
— Серёг, — говорит Денис и осекается: он раньше ни разу не называл Разумовского по имени, обходились без обращений. Разумовский продолжает улыбаться; его ладонь у Дениса на плече тяжелеет, и Денис не понимает, хочет ли он её скинуть.
— Пусти, — говорит он, — дай я…
Разумовский убирает с плеча ладонь без разговоров, только приподнимает брови — они у него то рыжие, то, как сейчас, почти чёрные; Денис никак не может разобраться, смотрит фотографии и не понимает, в чём дело. Может быть, косметика.
Денис разворачивается к нему лицом, опирается поудобнее на мраморную столешницу раковины и смотрит на Разумовского изучающе.
— Так тебе нравятся мужчины? — спрашивает Разумовский в лоб, и Денис улыбается; смотрит на него и молчит. Ему хочется растянуть паузу, этот сладкий момент, когда всё уже ясно, но ещё не сказано вслух.
— Нет, — говорит он и медленно, почти вызывающе облизывает губы. Разумовский щурится; ресницы у него всё-таки скорее рыжие.
— А если честно? — спрашивает он, не обманувшись, и Денис опускает глаза, потом поднимает на него снова и говорит через паузу:
— Да.
Разумовский целует его так, будто его «да» значило именно это; его колено очень быстро оказывается у Дениса между ног, и Денис выдыхает ему в губы, мнёт на спине наверняка до отвращения дорогую рубашку, которая застёгивается почему-то сзади. В голове шевелится неоформившаяся мысль, что от раковин лучше переместиться куда-то ещё, но от идеи заняться с Разумовским сексом в кабинке Денису делается противно и чуть неловко — мимо. Не такой он человек.
Целоваться в мужском туалете арендованного для вечеринки бара не только пошло, но и довольно страшно. Денис подаётся назад, выскальзывая из-под жадных губ Разумовского, и шепчет:
— А если нас застанут?
— Будет неловко, — соглашается Разумовский, утирает ладонью рот. — Поехали ко мне?
— Вот так сразу? — поднимает брови Денис, как будто не он только что думал сменить локацию. Они всё ещё так недвусмысленно близко, что Денис видит: у Разумовского на скулах неестественные лёгкие блики, как от косметики. Вернее, почему «как»: на нём точно есть косметика. Денису от этого почему-то становится весело.
— Давай хоть из туалета выйдем, — предлагает он, и Разумовский серьёзно кивает:
— Хорошая мысль.
— Ты только что пришёл? — спрашивает Денис, когда они оказываются на достаточном расстоянии от уборной. Разумовский кивает:
— Ну да. Увидел Джамилю, она сказала, ты умыться пошёл. Ты ей сказал, что меня ждёшь? Как мило.
— Иди ты, — фыркает Денис; губы у него от поцелуев Разумовского саднят. — Так что, зовёшь послушать твою прекрасную коллекцию лютневой музыки шестнадцатого века?
Лицо у Разумовского делается сложное.
— Ты будешь смеяться, — говорит он, — но у меня есть неплохая подборка — конечно, не строго лютневой, но век шестнадцатый-семнадцатый точно…
— Господи, — говорит Денис, останавливаясь. — Вот оно. Джамиля меня предупреждала, а я не верил.
— Я зануда, — тут же соглашается Разумовский. — Ты ещё хочешь здесь побыть, скажи честно?
— Честно — не очень, — признаётся Денис, хотя ещё сорок минут назад планировал уйти отсюда не раньше двух часов ночи. «Я хочу с тобой целоваться, пока у меня не закружится голова», думает он, но не говорит; только облизывает губы и надеется, что догадливый Разумовский поймёт всё сам. Разумовский кивает:
— Тогда я сделаю круг почёта, и поедем в номера. Тебе из гостиницы надо что-то забрать?
— Н-наверное, — кивает оторопевший от такой деловитости Денис. — Мне такси заказать?
— Да ладно, — машет рукой Разумовский. — Дороги свободны, я тебя сам завезу.
— Ты за рулём? — почему-то удивляется Денис, и Разумовский кивает:
— Ну да. Всё равно не пью же.
А, думает Денис, пока Разумовский с кем-то любезничает в дальнем углу. За рулём, потому что не пьёт. Интересно.
— Ну всё, — говорит Разумовский, рассеянно поправляя на горле узел красивого банта. Денис кивает; он не планирует привлекать лишнее внимание к своему исчезновению. Репутация нелюдимого мудака, которой он не то чтобы сильно гордится, иногда помогает: если он тихо уйдёт в самом начале вечера, никто не будет особенно удивлён. Разумовский невесомо скользит ладонью по его пояснице, как будто хочет галантно приобнять его за талию и тут же вспоминает, что вокруг тьма народу. Они забирают верхнюю одежду; Разумовский лёгким движением набрасывает пальто, Денис заматывается в шарф, натягивает куртку и неловко сжимает в руке шапку, не зная, надеть её или нет — он не помнит, какой был прогноз на вечер.
— У меня машина близко, — говорит Разумовский и делает такое движение, будто хочет взъерошить Денису волосы, но в последний момент сдерживается. — Не замёрзнешь. Зачем тебе вообще шапка? Там же ноль.
— Я человек-отит, — объясняет Денис и суёт шапку в карман. — Уши слабые.
— А, — кивает Разумовский и толкает дверь. — Прошу.
Денис присвистывает, увидев красный мерседес; Разумовский объясняет чуть извиняющимся тоном, нашаривая в кармане ключи:
— Любимый цвет.
— Ага, — соглашается Денис, — я так и понял… И любимый размер?
— Угу, — хмыкает Разумовский; машина тихо пикает, отпираясь, и он галантно открывает перед Денис пассажирскую дверь.
— Ты как будто с женщинами встречался, — замечает Денис; его это преувеличенное внимание смущает. Разумовский фыркает:
— Ты даже не представляешь, насколько ты неправ!
— С мужчинами, — поправляется Денис. — Где подвох?
— Скажем так, — Разумовский поворачивает ключ, — если и были какие-то гендерные роли, то женская обычно доставалась мне. Хотя готовлю я, например, так себе…
— Зато красишься, — фыркает Денис, и Разумовский, включая подогрев сидений, переводит на него глаза:
— А что, нельзя?
— Можно, конечно, — Денис пожимает плечами. — Просто говорю. Это у тебя что на щеках-то?
— Хайлайтер, — говорит Разумовский так, как будто это что-то объясняет. — Без него я как-то уныло выгляжу. Ну и консилер, конечно, а то под глазами синяки.
— Потрясающе, — Денис сползает пониже в кресле; сиденье отодвинуто так далеко, как будто до него здесь сидел кто-то по меньшей мере двухметровый. — Брови тоже?
— Брови тоже, — подтверждает Разумовский и оценивающе щурится в зеркало заднего вида. — Ну и парковка, господи, как в Риме… Как думаешь, пролезем?
Не дожидаясь ответа от Дениса, он кладёт ладонь на рычаг, ведёт его назад, переводя в режим парковки, и парктроник тут же принимается вопить.
— Да я слышу, что близко, — отзывается Разумовский, — сейчас всё будет…
Денис не говорит под руку, только смотрит, как Разумовский крутит головой, не доверяя зеркалам, и осторожно, по чуть-чуть выкручивает руль. Следить за ним интересно; Денис не отрываясь глядит на то, как меняется выражение на его подвижном лице, то и дело в свете уличных фонарей и чужих фар становящемся почти незнакомым.
— Ну, выбрались, — зачем-то резюмирует Разумовский, когда им удаётся выехать на дорогу. — Прости за этот перформанс. Так что, где у тебя гостиница?
— Я тебя тут подожду, — говорит Разумовский, лихо затормозив у входа и поставив машину на ручник, — тебе же нормально? Чтобы над душой у тебя не стоять, я пока почту разгребу.
— Хорошо, — кивает Денис и вылезает из машины; Разумовский бросает ему вслед долгий взгляд и достаёт телефон из кармана.
В номере Денис кидает в рюкзак вещи — смену белья, футболку для сна; останавливается в ванной, чтобы взять зубную щётку, и смотрит на себя в зеркало.
— Доволен? — спрашивает он себя и молчит, не зная, что на это ответить.
Хотелось бы верить, думает он, что у Разумовского есть презервативы: он в Питер не ебаться ехал, а выпить и потанцевать, и как-то не озаботился. В принципе, больше вещей у Дениса нет: он собрал всё, включая ноутбук и зарядки.
— У вас бронь до часу дня, — говорит ему девушка на ресепшене осторожно, и Денис кивает:
— Я знаю, спасибо. Я ключи оставлю? Изменились планы на вечер, мало ли, вдруг не успею утром заехать.
— Оставляйте, конечно, — кивает она, но вид у неё задумчивый. Пока Денис роется в рюкзаке, проверяя, всё ли он взял, она вдруг спрашивает:
— Свидание?
— Ага, — кивает Денис и сам не замечает, как улыбается во весь рот.
— Хорошего вечера, — улыбается в ответ девушка, но не выученно, а искренне; Денис бросает взгляд на бейджик, читает: «Анастасия». Настя.
— Вам тоже, — говорит он.
Выйдя из гостиницы, он в первый момент не видит красной машины Разумовского, и сердце у него обрывается; он тянется к телефону, чтобы позвонить, дышит мелко и сбито — на него накатывает паника. Он уже хочет набрать Разумовского, шарит глазами и вдруг видит очертания знакомого мерседеса — но не там, где раньше, а поодаль, на другой стороне. Добегает он очень быстро, наклоняется и стучит в окно костяшкой; Разумовский вздрагивает, поднимает на него глаза и приоткрывает дверь.
— Это что такое было? — спрашивает Денис; Разумовский разводит руками:
— Там нельзя парковаться, зайчик, я знак не увидел. Я тебе написал.
— Ой, — говорит Денис, вытаскивая телефон из кармана, и видит свежее уведомление из «Вместе», — ой. Связь внутри плохая, не прошло, видимо.
— Ну вот, — улыбается Разумовский. — Ты рюкзак в багажник кинешь, или так?
— Да ладно, — машет рукой Денис, обходит машину спереди и залезает на пассажирское сиденье. Разумовский наклоняется к нему и целует в щёку; жест этот такой нежный и простой, что Дениса всего окутывает тепло, как будто его завернули в одеяло.
— Увидят, — бормочет Денис опасливо, и Разумовский фыркает:
— Да ладно тебе! Я на красной машине и с длинными волосами, скажем, что я женщина.
Денис смеётся.
— У меня есть домашнее животное, — говорит Разумовский по дороге; Денис приподнимает брови, сжимает пальцы на рюкзаке, но не успевает вклиниться с вежливым вопросом — Разумовский продолжает:
— Она в отдельной комнате, но её надо будет покормить, это довольно неприятно…
— А что она ест? — хмурится Денис. — Сырое мясо?
— Ну да, — кивает Разумовский. — Мыши, перепёлки, вот это всё. Насекомые. Кролики.
— Господи, да кто у тебя там? — изумляется Денис совершенно искренне, и Разумовский фыркает:
— Ты что, фотографии не видел? Ворона у меня.
— А, — кивает Денис, — точно. И ты её в квартире держишь?
— Ну, так получилось, — пожимает плечами Разумовский, не отрывая ладоней от руля, а взгляда — от дороги. — По-хорошему, надо вольер построить, но я никак не соберусь, это же за город надо переехать, а я не могу пока. Так что моя девочка занимает комнату с балконом.
Денис только кивает снова. Ну да, вспоминает он, Сергей Разумовский и его белая ворона, королева фотосессий и грубого символизма; трудно поверить, что гомосексуальность Разумовского всё ещё под вопросом у широких народных масс.
Ехать недалеко: Денис никак не может запомнить, что в центре Питера всё близко, особенно когда дороги свободны. Поворачивает Разумовский иной раз довольно лихо, но ведёт аккуратно — не хуже московских таксистов, по крайней мере. Денис бы поставил пять звёзд, но он ангажирован — во всех смыслах.
Квартира у Разумовского просторная, большая трёшка с высокими потолками в доме старого фонда, в двух шагах от Литейного проспекта. Правда, архитектурные излишества Денис замечает не сразу — только затворив дверь, Разумовский поворачивается к нему, улыбается едва различимо в полутьме и подаётся вперёд. Денис забывает о куртке, о шапке, торчащей из кармана, только приподнимается на цыпочки и обхватывает Разумовского за плечи. Его так неодолимо влечёт к Разумовскому, что он окунается во влажное тепло чужого рта — будто прыгает в омут, и над его головой тут же смыкается ряска. Так проходит с несколько минут, прежде чем Разумовский отстраняется, напоследок усмехнувшись Денису в губы, и вполголоса говорит:
— Думаю, стоит разуться.
Пока Денис раздевается, Разумовский трещит без умолку — возможно, скрывает таким образом смущение. Денис очень скоро перестаёт даже пытаться вставить хоть слово, только слушает и кивает: ага, перепланировка! Ого, настоящий камин!
— Я им не пользуюсь, — говорит Разумовский, вешая куртку Дениса на крюк, до которого тот не может дотянуться, — в смысле, не топлю, я с открытым огнём не очень. Но в теории можно.
— Класс, — тянет Денис, — я-то в бабушкиной живу, это сталинка, конечно, но… А ты сам ремонт делал?
— Угу, — кивает Разумовский, — вот сюда ботинки можно, хороший мой, не оставляй тут… С дизайнером, конечно, я бы в одиночку не справился, все эти нормативы в голове держать.
Денис застревает на «мой хороший» и почти не слышит слова про дизайнера. Суёт ботинки туда, куда ему сказали, и думает: надо же.
Гостиная совмещена с кухней; эта несложная мысль доносится до Дениса через очередную историю про перепланировку.
— Пикантная деталь, — говорит Разумовский, подбирая с дивана какой-то застиранный блёклый свитер, — в том, что я сделал из трёшки трёшку. Посиди тут, наверное, — он жестом указывает на диван, и Денис послушно садится.
— Это как это? — уточняет он, вклиниваясь в паузу, и Разумовский с удовольствием объясняет, помогая себе жестикуляцией:
— Одну стену — вот эту — снёс, а другую возвёл. Даже несколько. Комната была за сорок метров, я подумал — я с ней что делать буду, кругами по ней бегать? Сделал из неё спальню с гардеробной и кабинет, не огромный, конечно, но вполне себе… Слушай, я переоденусь?
— Х-хорошо, — кивает Денис, немного опешив от такой быстрой смены идей — за гардеробную он зацепился, что ли? — Мне отвернуться?
— Как хочешь, — пожимает плечами Разумовский и тут же принимается развязывать на горле хитрый бант. — Просто еда для моей, э-э, любимицы, для Марго, требует работы руками, и мне удобнее…
— Да я понимаю, — перебивает его Денис. — Нормально всё, господи.
Он пользуется паузой, чтобы заглянуть в мессенджеры, и не видит, как именно Разумовский справляется с пуговицами на спине и как перебирается из итальянской рубашки в тот самый замурзанный свитер.
— Так-то лучше, — удовлетворённо замечает Разумовский, закатывая рукава, и Денис заинтересованно откладывает телефон: предплечья у Разумовского очень красивые, и приятно их снова увидеть. — У меня почти всё готово, сегодня мы без мышей, к счастью… Иногда мне кажется, что у неё рацион богаче, чем у меня.
— Мышей-то ты точно не ешь, — замечает Денис, и Разумовский издаёт смешок:
— И насекомых. Марго, в свою очередь, не питает склонности к быстрым углеводам, но оно и к лучшему, сразу видно, у кого не было голодного детства.
— Прямо голодного? — хмурится Денис, и Разумовский мягко, очень по-взрослому улыбается, так, что Денис чувствует себя сразу лет этак на пятнадцать моложе:
— Девяностые, хороший мой. Детдом. Не буквально голодного, конечно, но было очень скудно и скучно. И я вот вроде понимаю, что всякие дешёвые сладости и на вкус так себе, и для здоровья не слишком полезны, но когда вижу какую-нибудь дрянь, которую я двадцать лет назад вожделел, с трудом могу удержаться. Олег вот это каким-то образом перерос.
— Олег? — переспрашивает Денис, забывая возмущённо заметить, что он тоже успел зацепить девяностые, и не настолько он всё-таки моложе.
— Мой лучший друг, — отвечает Разумовский через паузу, как будто не сразу понимает, как лучше сказать. — Тоже детдомовский. Друг детства.
Денис хочет спросить ещё что-то, но Разумовский то ли отвлекается, то ли даёт понять, что тема друзей на сегодня закрыта: он отворачивается к холодильнику и бормочет себе под нос:
— А, чёрт, творога мало… Ты что на завтрак ешь обычно?
— Что попало, — пожимает плечами Денис. — Я всеядный.
— Поговори об этом с Марго, — предлагает Разумовский, и Денис не сразу соображает, что он это про ворону. — Хлопья тебя устроят? Я предупреждал про детские травмы.
— Устроят, — кивает Денис; барабанит пальцами по спинке дивана. — А ты меня своей вороне представишь?
— Когда она закончит раздирать мясо — возможно, — туманно отзывается Разумовский куда-то в глубины холодильника. — Там довольно, ну, неприятно, в воронятнике. Неприбранно.
— Думаю, я переживу, — Денис ещё раз смотрит в телефон. Набирает сообщение «Ма, я в Питере на вечеринке, не могу говорить, тут шумно» и отправляет раньше, чем задумывается, почему он соврал именно так. Фоном зудит мысль, что ему это всё грезится, а на самом деле он то ли заснул в гостинице и никуда не пошёл, то ли вообще не доехал до Питера — ну или в крайнем случае взял у кого-то незнакомую таблетку и теперь пускает слюни, пока вокруг толпятся люди и обсуждают тоскливыми трезвеющими голосами, что с ним теперь делать. Тревожный шёпот в его голове, доставшийся, видимо, от матери, добавляет: а вдруг Разумовский на самом деле маньяк и сейчас его как-нибудь изобретательно убьёт? И никто не узнает, куда он делся и с кем уехал, потому что он, как последний хам, ушёл по-английски?
— Что у тебя с лицом? — спрашивает Разумовский неожиданно близко, и Денис вздрагивает. — Передумал смотреть на ворону?
— Не знаю, — отвечает Денис честно: про ворону он не думал вообще. — Странно это всё как-то. Я имею в виду, не ты — мне странно. Вообще.
— А, — говорит Разумовский; тон у него вдруг становится деловитым. — Воды дать? Попей небольшими глотками, должно стать полегче.
Не дожидаясь ответа, он уходит к раковине, наливает Денису воды и возвращается со стаканом.
— На, — говорит он; Денис берёт стакан и послушно пьёт. В горле у него и правда пересохло. Ещё он вдруг вспоминает, что Джамиля знает, что он ждал Разумовского, и может сложить два и два; от этой мысли ему становится легче, и лёгкие наконец-то впускают достаточно воздуха.
— Спасибо, — кивает он, утирая губы. — Вроде… не знаю. Получше.
— Девочки обычно советуют отправлять геолокацию подружкам, — говорит Разумовский вдруг, как будто догадавшись, о чём Денис думал. — Чтобы знать, где искать в случае чего. Я тебе пароль от вайфая не дал, кстати; у тебя айфон? Могу поделиться.
— Д-давай, — выдавливает совершенно обескураженный этим советом Денис и берёт телефон снова.
Получив пароль от вайфая, он действительно скидывает геолокацию — но не маме, а Саше, «подружке», как выразился Разумовский. Пишет ей: «Я тут на свидании, держу в курсе».
«Класс», — отвечает Саша тут же: она в сети. «Хороший район. Буду знать».
Мама бы не поняла, думает Денис. Мама считает, что он встречается только с девушками, а чего ему в таком случае бояться? Никто из его друзей-мужчин не понял бы тем более: он почему-то дружит почти исключительно с натуралами, для которых вопрос безопасности на свиданиях не стоит вообще.
— Ну, — говорит Разумовский, — пошли смотреть на ворону, если ты всё ещё готов. Она людей не боится, но ты лучше всё равно не лезь, мало ли что.
— Клюв, например, — кивает Денис, и Разумовский смеётся:
— Например!
Денис подпирает косяк, пока Разумовский раскладывает и развешивает еду и воркует с нахохлившейся белой вороной.
— Скучала, моя девочка? — спрашивает он нежно, и «девочка», будто бы покосившись в сторону Дениса, неохотно подвигается по насесту к ним. — Скучала, моя хорошая?
— Скучала! — детским голосом отвечает за неё Денис, и ворона вдруг каркает.
— Смотри-ка, — удивляется Разумовский, — какие мы… Ну, давай, дорогая, вот тебе мясо, кладу сюда, вот тебе банан…
— А его почистить не надо? — интересуется Денис, кивая в сторону подвешенного за проволоку банана, и Разумовский отрицательно качает головой:
— Наоборот. Я некоторые штуки специально заворачиваю, чтобы ей сложнее было, и мясо на костях даю. Иначе ей скучно, и к тому же мышцы клюва неправильно работают, если она ничего не рвёт и не расковыривает. У неё мозг как у трёхлетнего ребёнка, если ей давать еду на блюдце, она со скуки обои будет рвать. Она и так рвёт, я эту комнату не ремонтировал даже.
— А, ага, — кивает Денис, оглядевшись; действительно, на фоне остальной квартиры эта комната выглядит удивительно облезлой. Ворона тем временем расправляет крылья — неожиданно широкие — и планирует Разумовскому на подставленное предплечье. Денис соображает наконец, зачем Разумовский так тщательно раскатывал рукава, прежде чем войти.
— Хорошая моя, — радуется Разумовский, — красавица! Ну посмотри, какие мы красивые, а?
— Очень, — соглашается Денис, и Разумовский фыркает:
— Да не на меня смотри!
— Как на тебя не смотреть? — спрашивает Денис, и Разумовский улыбается чуть смущённо; ворона каркает и дёргает его за чёлку, и он легко треплет её по перьям, как кошку. Денис с интересом следит за тем, как они нежничают; наконец ворона, видимо, сочтя, что её долг перед Разумовским выполнен, слетает с его руки и переключается на более интересные вещи — перепёлку, банан в кожуре и игрушку из металлических колец.
— Ну, пойдём, — Разумовский кладёт Денису ладонь на плечо. — Оставим её развлекаться.
Он затворяет дверь, и звуки разрываемой перепёлки становятся едва слышными. Денис приподнимается на цыпочки и чмокает Разумовского в губы: ему очень хочется целоваться. Разумовский тут же обвивает его руками за талию и целует в ответ. Денис вдруг вспоминает другого мужчину, такого же высокого, но более, пожалуй, напористого, с которым они целовались в тёмном углу какого-то московского бара. Дениса тогда от адреналина било крупной дрожью, и он на всё был готов, даже на быстрый минет в туалетной кабинке, но его оппонент вдруг подался назад, скомканно извинился и пропал — Денис его больше не видел ни в тот вечер, ни когда-то ещё. Он надеется, что с Разумовским будет иначе, и глухо стонет ему в губы. Разумовский отстраняется, но не говорит ни «Прости», ни «Сам не знаю, что это было»; вместо этого он изгибает бровь и произносит лукаво:
— Кажется, я не показал тебе спальню.
Разумовский ведёт его по коридору за руку. Денис не возражает — он хочет быть к нему ближе, ещё ближе, оседлать его и влезть под кожу, но пока приходится довольствоваться тем, что их пальцы переплетены.
Очень скоро они оказываются на кровати. Денис стаскивает штаны быстрее, чем задумывается об уместности этого жеста: дома он никогда не ложится в джинсах на покрывало, и привычка сильнее его. Разумовский фыркает, но ничего не говорит, только садится на лежащего Дениса верхом и наклоняется, чтобы его поцеловать. Денис залезает руками Разумовскому под лонгслив, гладит его по спине, почти царапает, когда тот прикусывает его за губу.
Разумовский стаскивает с себя лонгслив через голову и бросает куда-то в дальний угол кровати. У него красивый мускулистый торс, и Денис присвистывает, глядя на кубики пресса — в одежде Разумовский казался более хрупким. Вот, значит, что он пропустил, пока листал ленту Инстаграма.
— А волосы на груди у тебя не растут? — спрашивает он, чтобы как-то снизить градус напряжения. Разумовский загребает назад чёлку, которую Марго вконец растрепала, и отвечает:
— Растут. Просто их не видно. А у тебя?
Денис понимает, что это намёк, и вместо ответа стягивает с себя свитер, изгибаясь в пояснице: лёжа неудобно, но он готов потерпеть.
— Интересно, — говорит Разумовский и длинным пальцем утыкается Денису в грудину. — Можно?
Дождавшись короткого «да», он, постепенно сползая, целует Дениса в грудь и в живот, и Денис понемногу начинает раскачивать тазом — он возбуждён, и удержаться почти невозможно.
— Ты же раньше спал с мужчинами, да? — уточняет Разумовский вдруг, и Денис от неожиданности сбивается с ритма.
— Ну да, — выдыхает он, — конечно.
— Хорошо, — кивает Разумовский, — хорошо… — и целует его под ребро.
— Это что было, соцопрос? — спрашивает Денис со стоном, и Разумовский вскидывает голову:
— Ну да. Как вы относитесь к однополому сексу: положительно; скорее положительно; нейтрально…
— Я положительно отношусь к тому, — перебивает его Денис, — чтобы взять в рот твой хуй, если тебя это заткнёт.
— Но, друг мой, — не сдаётся Разумовский, хотя на щеках у него расцветает румянец, — гораздо логичнее было бы…
— Штаны, — говорит Денис. — Снимай.
Разумовский не спорит. Он расстёгивает пуговицу, потом ширинку, раздевается до белья и снова ложится на Дениса сверху; целует его в подбородок, в щёку, в губы.
— Ты правда хочешь, — начинает Разумовский свистящим шёпотом, и Денис, изловчившись, лижет ему кадык.
— Ты всегда такой? — спрашивает он, и Разумовский смеётся:
— Только с такими красивыми… по первости.
— Ну слава богу, — выдыхает Денис, — значит, это пройдёт…
После ещё нескольких поцелуев Разумовский ложится на спину, и Денис принимается целовать ему живот, устроившись между раздвинутых ног. Ему страшно нравится золотисто-рыжие, почти невидимые волоски, покрывающие тело Разумовского, и он не может оторваться. Разумовский вплетает ему в волосы руку и мягко, протяжно стонет. Бельё придаёт всему процессу странную целомудренность: ещё можно притвориться, что это не секс.
— Раздеться не хочешь? — предлагает Денис. Разумовский приподнимается на локтях, но лицо у него задумчивое.
— Наверное, — говорит он не очень уверенно. — А ты можешь ещё немного… мне очень нравится, может, ты ещё — вот как ты делаешь ртом, это очень приятно.
Денис не шевелится, и Разумовский самую малость сдвигает к переносице брови.
— Мне очень нравится, — повторяет он с нажимом; какое-то время кажется, что он хочет что-то добавить, но он ничего больше не говорит.
— Хорошо, — кивает Денис, — как скажешь.
Он не против облизывать Разумовского и дальше, но ему чудится какая-то недосказанность. Стараясь отвлечься от этой мысли, он целует Разумовскому грудь, живот, бёдра снаружи и внутри; отгибает края фиолетовых трусов, чтобы просунуться языком немного дальше.
— Почему у тебя… — начинает он, накрывая ладонью пах Разумовского через бельё; тот выгибается, фыркает и вместо ответа притягивает Дениса к себе для поцелуя.
— Потому, — выдыхает он Денису в губы. — Ты всё отлично делаешь, проблема не в тебе.
— Я знаю, — отзывается Денис, — что проблема не во мне, с тобой-то что? У тебя не стоит?
— У меня не встаёт, — поправляет его Разумовский раздражённо. — Чаще, чем хотелось бы. Поэтому, я тебя умоляю, не дави на меня. То есть так — дави, — он прижимает Дениса к себе крепко, очень крепко, едва ли не до хруста, и Денис фыркает, изгибается дугой: ему по-животному приятно от этой близости, но слова Разумовского его тревожат.
— Слушай, — говорит он, оперевшись на локти, — может, и не будем тогда?
— Оденемся и спать ляжем? — хмурится Разумовский, и Денис качает головой. Разумовский по-кошачьи фыркает — волосы щекочут ему лицо.
— Пообнимаемся и спать ляжем, — поправляет Денис. — Я не умру, даже если у нас вообще не будет секса.
— Интересно, — говорит Разумовский. — Приятно, я бы даже сказал. Хочешь, я тебя оближу?
— Всего? — уточняет Денис лукаво, и Разумовский улыбается и игриво прикусывает губу:
— Да было бы что облизывать, хороший мой.
Обычно Дениса раздражают шутки про его рост, но Разумовский ему нравится так, что башню сносит начисто, не оставляя никаких мыслей о собственном достоинстве, и он только смеётся; смех застревает у него в горле, когда Разумовский вытягивает шею и целует его рядом с ключицей.
У проблем с эрекцией, думает Денис прерывисто, когда к нему на пару секунд возвращается способность соображать, есть одно — ох! — преимущество: Разумовский вообще никуда не спешит. Денис под его губами извивается, как уж, стонет и бестолково вцепляется то в одеяло, то в Разумовского, то сам себе в бедро — царапает и мнёт собственную кожу, чтобы хоть как-то заземлиться.
— А ты хорош, — выдыхает он, и Разумовский поднимает голову и хищно улыбается:
— Годы практики, радость моя. Хочешь, — он сползает ниже, целует Дениса в самый низ живота, у резинки трусов, — я…
— А ты-то хочешь? — перебивает его Денис. Разумовский сводит к переносице брови:
— А?
— У тебя с эрекцией проблемы или с либидо? — спрашивает Денис, приподнимаясь на локтях; лицо у Разумовского такое, что ему тут же хочется извиниться. Пауза повисает липкая, нехорошая. Денис вдруг замечает, как тяжело и сбито он дышит.
— Какой ты догадливый, — хмыкает Разумовский. — С либидо тоже. Думаешь, не стоит?
— Если ты не хочешь, — говорит Денис быстро, — то не надо. Благотворительностью занимайся где-нибудь вне постели.
Разумовский молчит, и Денис уже ждёт, что его сейчас отправят надевать штаны и вытолкают из квартиры. Но Разумовский только гладит его задумчиво по бедру, и Денис изгибается едва ли не против воли — даже от этого простого касания достаточно, чтобы его пробила дрожь.
— Как скажешь, — говорит Разумовский наконец. — Звучит… интересно.
— У меня были такие… такое, — говорит Денис, в середине предложения отказываясь от слова «проблемы». — Помню, что целоваться было приятно, а вот трогать хуи не хотелось вообще. Ну и не хуи.
— Какой ты грубый, — фыркает Разумовский и целует Дениса в бедро. — Тогда что, ты сам справишься?
— Ну да, — соглашается Денис. — Как-нибудь да разберусь.
Разумовский глубокомысленно кивает и забирается на него сверху; Денис целует его в шею, в ключицы, ласкает губами, пытаясь вернуть хоть что-то, и Разумовский мягко, бархатисто стонет. Денис чувствует, как бьётся его сердце, как трепещут жилки под кожей, и прижимает к себе Разумовского крепче. От возбуждения ему почти больно, и он не сразу понимает, что начинает тереться о подставленное бедро: Разумовский очень предусмотрительно забрался коленом ему между ног.
— Тебе нормально, — выдыхает он, двигая бёдрами, и Разумовский щекотно кивает; волосы у него длиннее, чем у Дениса. Смешно. Последнее время Денис спал с парнями, уже отвык, что так бывает — все его партнёры носили короткие стрижки. Денис изгибается в пояснице, Разумовский чуть меняет позу, Денис подаётся ему навстречу и вдруг понимает, что вот-вот кончит, хотя только что ему казалось, что без рук не обо…
— Охуеть, — резюмирует он, отдышавшись. — Хорошо, что вторые трусы взял.
— А я тебе говорил, — сообщает Разумовский ему на ухо, хотя он ничего такого не говорил. — Слезть с тебя?
— Ага, — соглашается Денис: после оргазма ему какое-то время кажется, что всего вокруг слишком много, и ему жизненно необходимо полежать самому по себе, вернуться в тело. Его партнёрши и партнёры, которым нужно пообниматься, часто обижаются; он пытается объяснять, но получается не всегда — не всем нравится проговаривать такие вещи.
— Я тебе найду полотенце, — говорит Разумовский и встаёт с кровати.
— Тебе понравилось? — спрашивает Денис ему вдогонку, приподнявшись на локтях, и Разумовский только смеётся, остановившись в дверном проёме:
— Подо мной только что кончил такой красивый мальчик, конечно, мне понравилось!
Мальчик, бубнит себе под нос Денис, снова падая на кровать. Мальчик. У нас три года разницы.
Они засыпают в обнимку. Денис утыкается Разумовскому носом между лопаток — он редко когда оказывается большой ложкой, мужчин он предпочитает выше себя, но у Разумовского другие привычки. Возможно, думает Денис уже в полусне, это как-то связано с отодвинутым назад пассажирским сиденьем.
Как всегда в постели с кем-то ещё, Денис спит беспокойно: просыпается несколько раз, чтобы перевернуться с боку на бок, и каждый раз удивляется сквозь путающую мысли дрёму — рядом с ним и правда лежит Разумовский. За ночь они несколько раз отползают друг от друга, а потом сползаются обратно; то Денис придвигается ближе, утыкается носом в спину Разумовского, пробирается руками к нему под одеяло, а то приходит в себя на секунду, потому что кто-то обнимает его в ответ.
Утром Разумовский вылезает из-под одеяла первым, потягивается, удивительно красивый на фоне окна, и раздвигает шторы; Денис недовольно ворчит и натягивает одеяло на голову.
— Вставай давай, — окликает его Разумовский и, откинув в сторону край одеяла, целует его в висок. — Давай-давай.
— Ты же сейчас в ванную пойдёшь, — возражает Денис вяло. — А я пока полежу.
— Как скажешь, — легко соглашается Разумовский и треплет его по волосам, прежде чем набросить халат и выйти из комнаты. Денис некоторое время сонно моргает, трёт глаза: ему показалось, или халат был красный и в тигровую полоску?
Выбравшись на кухню, он убеждается, что это чистая правда. Халат чудовищен: помимо полосок, он украшен белой оторочкой, и больше всего Разумовский в нём похож на вдову миллионера.
— Господи, — только и говорит Денис. — Вот это сюрприз.
— У меня есть пижамный комплект в тон, — тут же сообщает Разумовский. — Если ты думал, что у меня есть ещё и самоуважение, то вынужден тебя разочаровать. Я не расстанусь с этим, пока оно не развалится.
— Потрясающе, — сообщает Денис, усаживаясь на стул. — Красота-то какая, господи. И люди ещё считают, что геи стильно одеваются.
— Ты одеваешься как натурал, — замечает Разумовский. — Ну, тебе это не очень помогает, но за попытку я бы поставил твёрдую четвёрку.
— По Кинси?
Разумовский только фыркает.
— Если ты хочешь кофе, то мне надо настроить агрегат, — говорит он. — Ты как?
— Кофе, — соглашается Денис. — Агрегат.
Разумовский возится с кофемашиной, а Денис в это время пытается достать себе миску для хлопьев и тихонько чертыхается: вроде бы Разумовский не настолько его выше, но шкафы повешены так, что Денису доступна разве что нижняя полка.
— И какая сука, — начинает он, поднимаясь на цыпочки, и Разумовский наконец замечает, что он в беде, и спешит на помощь, оставив кофемашину. Денис понимает, что ему тоже чуть-чуть не хватает роста, и прикусывает губу. Это не единственная странность — рабочая поверхность задрана, раковины висят высоко, и дело не в том, что потолки, по самым скромным Денисовым прикидкам, три девяносто. Во всей квартире Разумовского чудится присутствие кого-то ещё — кого-то достаточно высокого, чтобы хранить на верхних полках не только бабушкин сервиз, доставаемый хорошо если раз в полгода, и то только в рамках генеральной уборки, и запасы круп на самый чёрный день, но и совершенно нормальные вещи — например, хлопья и капсулы для кофемашины, за которыми Разумовский, отстранив Дениса, лезет сам.
— Я тебе нормальный заварю или декаф? — спрашивает Разумовский, поигрывая разноцветными капсулами, и Денис пожимает плечами, щедро насыпая себе карамельных подушечек:
— А есть разница?
— Некоторые утверждают, что да, — Разумовский убирает от лица волосы.
— Тогда нормальный.
Денис хочет спросить, почему Разумовский пьёт кофе без кофеина, но прикусывает язык: мало ли, какие у людей бывают причуды. Про таблетку, которую Разумовский не глядя выдавливает из лежащего на столе блистера и запивает глотком воды, он не спрашивает тем более, хотя ему любопытно: единственное, что его должно волновать в здоровье Разумовского — это венерические заболевания, но у них даже не было незащищённого секса.
Хлопья для Дениса немного чересчур сладкие, и он не кладёт в кофе сахар. Разумовский в свой смутно пахнущий ванилью декаф бухает две ложки, встречает заинтересованный взгляд Дениса и улыбается:
— Быстрые углеводы.
Собираясь поболтаться по городу и проветрить похмельную голову, Денис взял билеты на три часа дня. Разумовский спутал ему все карты, и вместо прогулки по Петербургу Денис лежит у него на диване, задрав ноги на спинку, а голову уместив у Разумовского на коленях, и лениво листает ленту Инстаграма, пока Разумовский через его голову читает какой-то толстый роман в мягкой обложке — кажется, Пруста. Правда, и похмелья у Дениса нет: вчера он успел выпить только посоветованный Джамилей лагер и хлебнуть чужой пинаколады, а потом явился Разумовский и отвлёк его от возлияний.
— Надо Марго позвать, — говорит Разумовский вдруг, и Денис запрокидывает голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — А то чего она там скучает одна. Я и так давно не ездил за город, она не летала толком…
— Позвать? — щурится Денис, и Разумовский фыркает:
— Открыть дверь и пригласить сюда. К счастью, она пока не умеет вскрывать замки, иначе спасу бы от неё не было.
Разумовский всё-таки успевает накормить его пышками перед отъездом и отвозит на вокзал на своём невыносимо красном мерседесе. Он целует Дениса в губы, прежде чем выпустить из машины, ничуть не волнуясь, что кто-то может увидеть их через окно; но почему-то у Дениса через всё тело проходят мурашки, когда Разумовский напоследок ерошит ему волосы — совершенно нейтральным, почти что дружеским жестом.
Разумеется, его провожают не просто до вокзала — до перрона. Когда они оказываются на месте, поезд уже под парами, но садиться рано, и Денис предпочитает провести ещё пару минут в компании — Сергея? Серёжи? Он вертит на языке имена, как леденец, но никак не приноровится, как будто пытается говорить с полным ртом гальки.
К тому же, здесь вроде бы можно курить; Денис воровато оглядывается, не находит глазами запретительного знака и закуривает.
— Пиши, когда снова соберёшься к нам, хорошо? — просит его Разумовский.
— Конечно, — кивает Денис. Ему страшно хочется взять Разумовского за руку, но вокруг люди, и он боится. На них и так посматривают — правда, скорее на его спутника, чем на него самого. — Ты-то из-за Марго невыездной?
— Выездной, но очень ограниченно, — подтверждает Разумовский, засовывая руки поглубже в карманы. — Её надолго не оставишь, а часто напрягать свою ассистентку я не готов, она всё-таки не воронья нянька.
— А чья, твоя, что ли? — не удерживается от глупой колкости Денис, сражённый наповал наличием ассистентки, и Разумовский цокает языком:
— Но-но. Веди себя прилично.
Правда, он тут же наклоняется к уху Дениса и шепчет, почти касаясь губами мочки:
— Я очень хочу тебя поцеловать.
— Я тоже, — отвечает Денис тихо; его пронизывает дрожь.
— Когда я стану президентом Российской Федерации, — говорит Разумовский заговорщически, и Денис улыбается, — сделаю так, чтобы все могли целоваться на перроне, если им хочется.
— Гомофобию запретишь, что ли? — фыркает Денис, и Разумовский с очень серьёзным видом кивает:
— Ну да. А однополые браки разрешу. Давай, иди уже, а то без тебя все уедут.
— И мне придётся вернуться к тебе и спать в твоей кровати, — прикидывает Денис. — Чудовищно! Уже бегу.
— Напиши, как доедешь, — говорит Разумовский. — Можно тебя обнять?
Мы переспали, думает Денис, и ты трогал меня везде, но потом соображает и сам делает шаг Разумовскому в объятия.
Ему страшно не хочется в Москву.
— Буду жить тут, — говорит он, уткнувшись Разумовскому носом в плечо, и телом чувствует ответный смех.
— Давай-давай, — Разумовский легонько похлопывает его по спине, отстраняясь. — Тут четыре часа на Сапсане, одна нога здесь, вторая там.
Денис кисло кивает.
Когда он устраивается на своём месте и бросает взгляд в окно, Разумовский всё ещё стоит на платформе — высматривает его; Денис машет, и Разумовский поднимает ладонь в ответ.
Уже проехав Тверь, Денис вдруг соображает, что он не спросил про бывшего.