Archive of Our Own

Chapter Text

Год 1951

Эстония, Точные координаты засекречены

***

Волосы пахнут соломой, прогорклой свалявшейся травой и спиртом. Голову не повернуть, шея онемела, отросшие пряди липнут к щеке. Что там ниже шеи? По ощущениям – пустота и легкость. В теле нет ни капли боли, только свинцовая томящаяся усталость.
Кислый запах брожения, пота и спирта, точь-в-точь как в лазарете.
– Позовите агента Картер.
Голоса звучат приглушенно, отрывисто, как если бы толща воды отделяла его от остального мира. В детстве, он нырял в реку, а мать что-то взволнованно кричала с берега. Воды там было – хорошо если по пояс – он ложился на дно, открывал глаза и смотрел на солнце, поддернутое синевой. Он любил свет.
Это солнце, размытое бегущей водой, снилось ему на прошлой неделе. Или две недели тому назад. Время определяется тем, кто начинает отсчет. Он не помнит ни день недели, ни месяц, ни год. Только сны.
– Эти двое – мертвы. А вот его они пытались увезти, но не успели. Глянете?
– Он пленник?
– Вероятно. Странный какой-то, как будто накачали. Нутром чую, нечистое дело. Обыскали, при нем ничего. Джексон! Джексон! Подойдите сюда!
Люди снаружи спорят. У них каждый раз другие голоса, у тех, кто говорит о нем, кто приходит и уходит. В этом месяце? В прошлом? Он понимает их речь, но не уверен, что знает язык.
– Мэм, мэм! Куда же вы! Он может быть опасен!
– Этот человек едва ли в сознании.
Женщина пахнет сладостями и дымом. Сладости – что-то хорошее, дым – что-то плохое. Двойное дно. Она склоняется к нему. Проверяет пульс.
– Портер, мы должны забрать его с собой. Нужен врач.
– Но, мэм…
– Это не предложение, это приказ. Подготовьте транспорт для отхода, найдите носилки, попробуем перенести его в нашу машину.
Ему не нужен врач. Зачем она говорит, что повезет его к врачу? Ему не нужен врач! Он сделает, что угодно, лишь бы вновь не оказаться в стерильной комнате, где кровати обмотаны пленкой.
– Что?
Рука как чужая, как мертвая, холодная и неподвижная. Женщина вздрагивает, когда он пытается сдвинуть ладонь.
– Вам что-то нужно? Воды?
Она садится на корточки перед тем ящиком, на который его бросили в грузовике. Ни толики сомнения в голосе, но столько нерешительности в движениях. Медсестры в лазарете, те не сомневались, только смотрели так, словно он убил их сыновей.
Она вновь раздваивается, расплывается перед его глазами.
– Тшшш, – говорит он. Думает, что говорит, но из горла вырывается сухой шипящий звук. Загнанное бульканье.
– Вот, пейте осторожно, – она раскручивает флягу, помогает приподнять подбородок и не успевает он сделать и двух глотков, как она вскрикивает и отшатывается. Вода разливается по полу.
– Сержант?
Он не уверен, что она обращается к нему. Не отвечает. Ему нельзя отвечать, если его не спросили. Таковы правила. За лишние звуки –наказание. Наказание может последовать и за то, что он еще дышит, но женщина медлит.
Лужа вокруг фляги все больше; он мог бы сползти и вытереть ее. И «мэм» не стала бы так расстраиваться. Она напоминает ему кого-то. Он не уверен. Только отчаянно не хочет ее расстраивать, не хочет смотреть, как она сводит брови и моргает часто, точно сейчас расплачется. Он думает, эта женщина была с ним добра когда-то.
– Сержант Барнс?
К нему обращается – на этот раз точно. Что он должен сказать? Должен ли он согласиться? Что-то знакомое в том, что она говорит, что-то особенное.
– Господи, ты жив! Мы же все были уверены, а ты жив… – она суетливо хлопает себя по карманам костюма. – Подожди, подожди немного, сейчас…
Ему все же удается сдвинуть руку. Женщина замолкает, почувствовав прикосновение пальцев к колену. Может ли он попросить? Он уже однажды попросил ту, другую. Как давно это было? Ему тогда снился сон, тот, что про осень. И той – другой – больше ее нет в воспоминаниях. Ее вообще больше нет.
– Джеймс? Прости я…
Он должен попробовать. Это может быть последний шанс. Вымолить. И нет ни гордости, ни веры, не осталось. Он тянется, хотя сил нет, выдавливает из горла:
– Ubey menya. Pojaluysta.
И закрывает глаза. Последнее, на что стоит надеяться – это милосердие.

Год 1952
США, Нью-Йорк

***

– Джеймс Барнс, вы подтверждаете?
– Я не помню.
– Отметьте в протоколе…
Из протоколов с его именем можно сложить флотилию бумажных корабликов и захватить с ними один из Карибских островов.
– Вам знакомо имя Николас Хвощинский?
– Никогда не слышал.
За окнами просторного зала – май. Они приводят его сюда для допросов несколько раз в неделю, и он может смотреть, как пылинки кружатся в свете солнечных лучей. И ветер приносит запах с моря.
Джеймс по-своему счастлив одним только морским бризом. Он слишком долго жил в темноте среди запахов и звуков.
– Вы находились на базе в Варшаве, как вы опишите…
– Я не помню.
В ясные спокойные дни даже из его комнаты в изоляторе слышно, как гудят грузовые корабли, подплывая к берегу. Когда-то он мечтал переплыть океан и увидеть, как живут люди на другом полушарии. Никто бы не заподозрил, но в душе Джеймс Барнс был мечтателем почище Стива Роджерса.
– Позвольте, я не закончил вопрос.
– Закончили. О том, на какой базе я находился, вы осведомлены лучше меня, сэр. Возможно, эта была та дыра, в которой воняло кошачьей мочой. Или другая, с белой плесенью на стенах. Вы не могли бы уточнить, была ли там белая плесень, сэр?
Он дерзит. В отместку за все годы безмолвия Джеймс Барнс разучился держать язык за зубами. Подрастерял осторожность. Они не могут сделать ему хуже. Война окончена. Стив мертв. Он сам почти что мертв, ему нечего ждать и некуда возвращаться.
«Сэр», смотрящий на него сверху вниз, поджимает губы. Они подозревают его во всех смертных грехах. Вероятно, не стоило ругаться на русском, когда они пытались обездвижить и успокоить его в первые дни, вот только он не помнил, что это русский. Просил. Умолял. Уговаривал, как мог, не разбирая, кто перед ним, свои или чужие, не понимая слов.
После пыток все начинали умолять, рано или поздно. Его камера с белой плесенью на потолке была ближе всех к лаборатории, прямо под ней. Первая камера, в которой он прожил не меньше двух сотен дней, в полном сознании. Потом он попытался съесть эту плесень, чтобы сдохнуть, впрочем, это не помогло. Видимо, кто-то наверху решил, что он не заслужил умирать легко.
Он смотрит, как человек, который боится потерять лишь воспоминание о солнечном свете. Он не выносит темноты.
– Вы не могли бы проявить уважение?
– Вы не могли бы засунуть его себе в зад?
Ему еще не даются улыбки, только убогие подергивания губ. В горле комок – сглатывай не сглатывай. Люди в костюмах допрашивают его десятый месяц. Те еще защитники Соединенных Штатов Америки! У известного пьянчужки и приятеля отца – Бобби – и то было больше мужества. Они не называют своих имен и рангов, он не различает их – одинаковых пустоголовых бумагомарателей. Джеймс Барнс не знает, как проявлять уважение к людям, чьи лица, по его мнению, не отличаются от задниц.
– Вас подозревают в государственной измене.
– Вы уверены? Мне кажется, меня уже давно обвинили.
Они держат его в изоляторе «Вест-Линд». В одном из тех мест, о существовании которых добропорядочная антикоммунистическая Америка никогда не узнает. Он слышал от охранников, что раньше сюда свозили больных со всего города, когда начиналась эпидемия. Умирать. Их выбрасывали здесь, как мусор. Высокие забор и охрана по периметру – путь наружу заказан.
В этих стенах всем насрать на равноправие и свободу.
– Вы сказали, что помните имя – Соня.
– Да, так звали одну из медсестер.
– То есть, ее вы помните?
– Я помню, что одну из медсестер звали Соня. Она была добра ко мне.
– Посмотрите на фотографии, – перед ним на стол ложится папка с черно-белыми снимками. – Это Соня Шварц, найдена мертвой в Варшаве в 1949 году, задушена. Узнаете?
Смотреть не хочется, все, что он увидит – смерть.
– Да. Это она. Я сказал вам это в прошлый раз.
– Вы знаете, как она умерла?
– Нет.
Она попыталась быть доброй к нему, одинокая уставшая женщина, от которой осталось только имя. Она потеряла на войне трех сыновей. Как-то она попыталась постричь его, и заплакала, называя «Йошей». А потом пропала.
Если она попыталась помочь ему и умерла? Он боится услышать, узнать наверняка. Сопутствующий ущерб. Когда они переставали быть нужными, когда они ломались, их выбрасывали. Сколько их было? Девочек, мальчиков.
Джеймс Барнс прошел войну и плен, он не верит, что люди, сидящие перед ним, в костюмах, купленных за три зарплаты рабочего, что они чем-то отличаются. Дай им нож или скальпель, что их остановит? Они распотрошат его внутренности и будут давиться ими, как падальщики в пустыне. Люди в костюмах уверены, что у них есть право. Что может быть страшнее тех, кто ищет в себе божество?
– Так вы утверждаете…
Хлопает дверь за спиной. Каблуки стучат по натертому до блеска паркету, стремительные движения нога-по-ногу. Это не легкомысленный цокот, навевающий приятные воспоминания о летних вечерах и танцах, настоящий строевой шаг. Так умеет ходить только одна известная ему женщина, та, что могла войти в прокуренный затрапезный бар в красном платье, как на прием к Ее Величеству.
– Агент Картер, вас неоднократно просили…
Она не останавливается. Джеймс видит, как она эффектно заканчивает свой путь по проходу и кладет бумаги под нос одному из безликих людей в костюмах. На каждой из бумаг – незнакомое ему изображение черной птицы, несколько печатей и ряд подписей.
– Вы не имеете на это права, – отвечает тот, кто считает себя главным. Нервно трет лоб, отчаянно потея от всей своей миссии канцелярской крысы.
– Уже имею, – она небрежно пожимает плечами, стучит носком туфельки по ножке стола. Джеймс загипнотизировано следит за этим простым движением, ставшим привычным за последние полгода. У Пегги узкие лодыжки, и не то, чтобы он видел женские лодыжки в последнем десятилетии!
– Ваши действия подрывают дисциплину и…
– Обсудите мои действия на совещании в следующий понедельник с генералом Симмонсом. А я забираю сержанта Барнса. Сейчас.
– Я протестую.
– Комендант уже подписал наш пропуск, – она разворачивается на пятках и небрежно подзывает его к себе. Пегги Картер в его воспоминаниях никогда не была столь расточительна в типично женских жестах. И потом тоже не была. – Пойдемте, сержант.
Он смотрит на нее исподлобья. Он не понимает. Пегги делает шаг навстречу, сокращая расстояние, и закрывает его от взглядов людей в костюмах.
– Ты свободен, – произносит она одними губами, очерченными вишнево-красной помадой. – Иди рядом со мной и не думай останавливаться. Пусть они увидят, что идет свободный человек.
Он никогда не будет свободен от своей памяти, от пережитого страха, от вины, но это знание он оставит себе.
– Я в вашем полном распоряжении, мэм.
В стуке каблуков, разносящемуся по пустым коридорам, он вновь слышит чеканку строевого шага. И не останавливается.

Год 1952
США, Нью-Йорк

***

– Куда мы едем? – Джеймс открывает перед своей спутницей дверь лоснящегося черный краской автомобиля. Это единственная машина, стоящая на солнцепеке у кованых ворот изолятора.
– Куда ты хочешь? – Пегги садится в салон, как настоящая леди, не как девчонка из пригорода – боком, прижав ноги друг к другу, чтобы не порвать узкую юбку.
– Надолго меня отпустили?
– Навсегда.
Джеймс присаживается рядом с ней. Водителя он не знает, он не сядет вперед.
– Навсегда, – словно кажется незнакомым. Необъятным.
Свободу осознавать трудно, ты остро чувствуешь ее нехватку, но не переизбыток. И пусть то, что ему дали – это только сомнительная свобода действий, но он не уверен, что с ней делать.
Водитель, не оборачиваясь, заводит мотор. Джеймс называет адрес, и снова смотрит на Пегги. Ее руки лежат на коленях, она спокойна.
– Они будут пристально следить за мной?
– Очень пристально, – Картер поджимает губы, почти незаметно выражая неодобрение. – У нас тут, разгорается самая настоящая охота на ведьм. Лучше признаться, что был фашистом, чем коммунистом.
– Фашистом? Они рехнулись? Вот… – он не договаривает, они не на войне, чтобы он сквернословил в разговоре с женщиной. Старые привычки возвращаются, только он больше не понимает, почему должен им следовать.
– Закон о «о внутренней безопасности», – она одергивает воротник накрахмаленной рубашки под пиджаком, трет шею – явный признак скрытого раздражения. – На войне было проще.
Он хмыкает. На войне куда проще: жизнь или смерть. Там не хватает времени на закулисные игры и ложь, на расшаркивания из-за денег или власти. За десять месяцев в изоляторе он наслушался всякого о жизни большого мира после войны: про суды над бывшими немецкими командующими, расовую сегрегацию, подтянувшуюся с юга на север, про то, что они сделали с Хиросимой и Нагасаки.
Коммунизм не был худшим вариантом будущего, если хорошенько рассмотреть открывающуюся перспективу.
– Мы боролись за это? – он не спрашивает, проговаривает горечь, скапливающуюся на языке за минуты молчания.
– Борьба не закончилась, Джеймс. Она только началась там – на западном фронте – и продолжается здесь. До победы еще очень, очень далеко.
Разве все они родились на свет для того, чтобы воевать? Война для них – мальчишек со двора – была героической сказкой, ни их отцы, ни отцы их отцов уже не помнили, как это вставать под чьи-то знамена и умирать ради чужих идеалов.
– Остановите, – просит он, рассматривая улицу за окном.
– Хорошо, сэр, – послушно откликается водитель на его просьбу.
Старый квартал похож на улей с сотами. Все изменилось. Даже бакалейная лавка на углу, в которую он бегал, сколько себя помнил, закрылась. Джеймс выходит из машины, прячет руки в карманы казённых брюк. У него нет другой одежды – только этот мешковатый мышино-серый костюм. Темные тюремные комнаты вытравили из него потребность смотреться в зеркало и испытывать стыд.
– Хочешь зайти? – спрашивает Пегги, она как-то незаметно оказывается справа от него, готовая подставить плечо в нужный момент.
Он кивает. Его никто не узнает, некому узнавать. В этих домах жильцы сменяются слишком часто, квартиры сдаются за гроши. Было время, когда даже эти гроши было непросто наскрести. Он всегда находил деньги: Баки Барнс был находчивым парнем.
Без Стива рядом никто больше не назовет его Баки. Он и сам больше не откликнется на это имя. Легкомысленный и чертовски удачливый парень по имени Баки остался в прошлом. Проблемы с памятью только на руку. Он старается не вспоминать больше, чем нужно, потому что в его воспоминаниях слишком много о Стиве. А Стива нет.
Половина дверей в их доме нараспашку – ходи не хочу. В этой бедности воровать нечего и завидовать нечему. Все квартиры одинаково убоги. Даже белье, сушащееся на разных веревках во дворе, кажется ему одинаково блеклым, выцветшим.
После помпезного великолепия Австрии, достатка, воплощенного в уют в Швейцарии, после колоритных артистических кварталов Парижа – он чувствует обиду. Они жили и гордились своей страной. Стив гордился. Чувствовал бы он то же сейчас, если бы стоял рядом с ним?
Пегги в строгом деловом костюме кофейного цвета, сшитом на заказ, с прической – волосок к волоску, в этом окружении замызганных, потрескавшихся стен и липких поручней кажется гостьей с другой планеты. Парни из их района не могли мечтать о девушке из ее лиги. Но вот она молча следует за ним, пока он поднимается на последний этаж.
Тут только одна дверь, обшарпанная и ветхая, снести ее легко –ударом плеча. В эту квартиру они переехали, когда мать Стива умерла.
– Ключ всегда хранился под цветочным горшком на подоконнике, – Джеймс кивает в сторону маленького окошка. – Дверь каждый раз скрипела, когда закрывалась.
Он прикрывает глаза, чтобы справится с потоком, нахлынувших воспоминаний.
– Ненавижу это место, – признается вдруг. – Постоянные сквозняки, он болел.
– Я знаю, – она не пытается его утешить, она разделяет. И за одно это Джеймс благодарен Пегги Картер. Кто бы мог подумать? Благодарен за то, что сразу, как только он спросил, рассказала и про Стива, и про остальных, и про то, что война закончилась, представить почти невозможно – пять лет назад.
– Не найдется прикурить?
Он не курил со дня своей несостоявшейся смерти. Пегги достает из сумочки подсигар и спички.
– Я настолько предсказуем?
– Я прозорлива, – она пожимает плечами. – Не хочешь сообщить родителям о том, что ты жив?
Он прикуривает неловко, только с третьей спички удается разжечь сигарету. Привкус дыма заполняет рот.
– Нет, не хочу, – он собирается с мыслями для ответа, уже на полдороги вниз. Лестница крутая и узкая, он не раз оказывался на грани падения, когда жил здесь. – Сержант Джеймс Бьюкенен Барс умер героем. Его оплакали и забыли. Я преследуемый военнопленный, продавшийся коммунист, нежелательная персона для любого мало-мальски приличного общества. Лучше, если меня не будет в их жизни.
– Они твоя семья.
– Они уже пережили мою смерть, не придётся переживать дважды, – он дергает плечом, выражая безразличие к своей судьбе, и открывает дверь парадной. Двор заливает полуденное солнце. Джеймс щурится и подставляет лицо навстречу теплу. – Умирать лучше героем.
– Стив Роджерс бы не согласился с тобой, – замечает Пегги. И это первый раз, когда она использует его чувства против него. Она чертовски умная девушка – эта Картер, опасно умная для собственного благополучия.
– Стив, – нужно вдохнуть, потому что, кажется, ему не хватает воздуха. – Я хотел бы похоронить его. Я хотел бы проститься. Я хотел бы приходить к его могиле. У меня не будет даже этого. Мы оба пропали без вести. На кладбище – ни его могилы, ни моей. Поверь мне, пусть все остается, как есть.
У нее холодный пронзительный взгляд.
– Что ты будешь делать?
– Как условно-свободный человек, за которым будут очень пристально следить? – он поджигает новую сигарету и несколько секунд смотрит, как начинает тлеть бумага. Оказывается, ему не хватало возможности закурить. И солнца. Когда-то он мог выкуривать на этом углу пачку, наблюдая рассвет после ночной смены, и не знал, как был счастлив. – Я не знаю, Картер.
– Тогда у меня есть предложение, – она хитро прищуривается, – одному знакомому гению давно нужна нянька – личный помощник. У него проблемы с законом, с правительством, и с головой. Он любит скандалить, попадать в отвратительные ситуации и уходить в загул, и тогда кто-то должен хоть немного контролировать его дела. Да, пару раз в месяц его пытаются убить. Без прикрас – не самый легкий хлеб.
– Почему ты предлагаешь это мне?
– В неспокойное время мы живем. Рядом с ним, никто из тех, кто был на допросах, не посмеет к тебе приблизиться. Никто не спросит документы и не поинтересуется прошлым, если ты этого не захочешь. Он сделает тебя неприкасаемым.
– При помощи магии что ли?
– При помощи денег. Так что?
– Я должен ответить сейчас?
Картер небрежно поправляет шляпку, оглядываясь. Жест не кокетки – полевого агента.
– Ты просил меня узнать, что с тобой делали все эти годы. Кое-что я узнала. Поехали, пообедаем, заодно и поговорим.
– Почему мне кажется, что это похоже на сделку с дьяволом?
– Потому что ты из тех примерных мальчиков, что ходили в церковь по воскресеньям и даже знают содержание библии? – она вскидывает бровь, будто дразнит. Да что там – определенно поддразнивает. Он все никак не может привыкнуть к этой ее стороне – беспечной. Подозревает, что это особая – британская – черта: так легко относиться к религии и смерти.
За плечом женщины ему на секунду мерещится темное расплывчатое пятно. В полуденном ослепляющем свете невозможно рассмотреть тени, но он уже однажды задумывался о том, что тень Пегги Картер не может быть похожа на нее саму, эта тень несокрушимая, массивная, как военный крейсер, а женщина перед ним – звонкая и натянутая, как струна.
И она все, что у него осталось.
– Что ж, давай познакомимся с твоим человеком-проблемой, – соглашается он.
– Не беспокойся, вы уже знакомы.

Год 1952
США, Нью-Йорк

***

– Картер, нет. Нет, я…
Огромный подземный цех, похожий на бункер, заполнен вперемешку разобранными машинами, самолетами, каким-то необычным хламом, назначение которого нелегко определить с первого взгляда. Высокие стены покрыты темно-зеленой краской и копотью, пол – пылью. Издалека доносится нервирующий протяжный звук скрежетания металла о металл.
Он мог бы догадаться. Только вот Пегги Картер, кажется, терпеть не могла Говарда Старка. В прошлом. Все меняется. Ему еще предстоит вновь привыкнуть к течению времени и сменяющимся числам в календаре.
– Просто поговори с ним, – Картер уверено идет мимо всех экспонатов этого музея одного гения. – Говард, если ты собираешь бомбу, предупреди меня до того, как я подойду ближе!
Зубодробительный скрежет прекращается и в помещении повисает тишина.
– Пегги, дорогая, даже если это и бомба, тебе ничего не грозит, – у Старка наигранно бодрый голос, как у мальчишки, который украл яблоки у соседа, прячет эти яблоки в кармане и не собирается признаваться. – Я так полагаю, ты привела с собой гостя?
– Старк, – произносит Джеймс, сжимая губы. Он разглядывает несколько составленных вместе столов, на них разложено оружие, инструменты, чертежи и какие-то реактивы. Гению, похоже, нужна нянька, которая приучит его к порядку.
– Барнс.
Пожимать друг другу руки они не спешат. Говард сидит на стуле и смотрит с открытым голодным любопытством, переводит взгляд на Пегги, потом снова на Джеймса.
– Я так понимаю, все прошло, как ты планировала? – его выражения проказливого интереса не меняется, но в голосе неожиданная глухая напряженность, почти угроза. – Хорошо. Они не поняли, что упускают?
– Нет.
– Отлично.
В их молчаливый обмен многозначительными взглядами отчаянно хочется вмешаться. Джеймс слишком хорошо помнит все эти «государственные тайны» со времен, когда пытался узнать чуть больше о том, что они там сделали со Стивом.
– Чего я не знаю? – спрашивает он настороженно, перемещаясь так, чтобы оказаться поближе к чему-то острому и травмоопасному. Он больше не верит в то, что люди договариваются при помощи слов, боль есть боль, она любого заставит говорить.
– Барнс, пожалуйста, никто не пытается тебя использовать, – начинает Пегги.
– Да, все просто, – прерывает ее Старк. – Ты соглашаешься работать на меня, а я расскажу, что, я думаю, они делали с тобой.
– Со мной? – Джеймс хмурится, смотрит почему-то на свои руки. Руки такие же, как были всегда. Ничего особенного. – Откуда ты знаешь?
– Думаешь, они ограничились легкими экспериментами с памятью? Признаю, парень, на польском и русском ругаешься виртуозно. Видел бы ты себя, когда тебя только привезли, приступ за приступом. Успокоительные и релаксанты вводили лошадиными дозами, – с лица Старка сползает вся мальчишеская бравада. Он выглядит даже не на свои тридцать, у него лицо человека, потерявшегося во времени. Он выглядит, как тот, кто способен заглянуть под кожу и рассмотреть где-то там душу. – Хочешь ответов? По правую руку от тебя папка. Посмотри. Нет, не эта, под ней. И можешь уходить, я тебя не задерживаю.
На столе не одна папка и не две, их добрая дюжина – пухлый картонных, пахнущих крысами и кофе. Запах крыс, после возвращения из ада, где он побывал, вызывает тошноту, хочется закрыть рот и нос.
– Ты свинья, – сообщает Джеймс, брезгливо смахивая крошки на пол. – Как ты можешь есть? От них же воняет.
– Так их и не из будуара в Мулен Руж вытащили, – Говард чешет щеку, с проступившей щетиной. В своей лаборатории он просидел не час и не два – сутки. – За это убили двух агентов.
Пегги подвигает стул и садится рядом с ним.
– Агентов? – переспрашивает Джеймс. – Ты подвязался работать в ЦРУ? Или ФБР?
– Агентов.
Вот так, строго конфиденциально.
Говард пожимает плечами, потом кивает в сторону Картер и заговорщицки подмигивает. Берет со стола радио-рацию и четко артикулируя каждое слово произносит:
– Джарвис, будьте добры, сделайте нам всем чай. И принесите булочки.
Джеймс развязывает тесемки очередной папки, четвертой по счету. И замирает, чувствуя, как вниз по спине устремляется холодный пот. Фотографии, отчеты, медицинские выписки. Испытуемый №2114. Голос Говарда Старка похож на голос диктора, зачитывающего сводки с линии фронта, такой же монотонный, такой же страшный.
– Они начали еще тогда, когда ты в первый раз попал в плен. Организация, известная тебе как ГИДРА, планировала разработку сыворотки аналогичной сыворотке, созданной Авраамом Эрскином и введённой твоему другу – Роджерсу. У них были образцы, но полноценная репликация не удалась. Подопытные умирали. Ты был единственным, кто пережил инъекцию. Будем считать, тебе повезло. Хотя, я слабо верю в слепую удачу.
Да, если можно считать везением приступы светобоязни, не проходящую мигрень, слуховые галлюцинации, онемение конечностей, постоянное чувство холода. Ему казалось, это ожидаемые последствия плена. На войне никому не было хорошо, не было здоровых. Он не жаловался.
– А потом повезло второй раз. Ты попал в руки тех, кто жаждал продолжить эксперимент. Стабилизировать сыворотку они до конца не смогли, но смогли испытывать приспособляемость…
И они испытывали. Это он помнил. Инъекции. Только не знал, что они вводили ему смертельные для людей вирусы и наблюдали за тем, как он умирал. Сколько раз? Недели беспамятства. Чума? Черная оспа? Летаргический энцефалит? Он даже названий таких не слышал.
– Думаю, их интересовала возможность сделать из тебя живую чашку Петри. Отсюда и попытки уничтожить память, и языки…
В комнате появляется четвертый человек, прерывая речь Говарда.
– Добрый день, мисс Картер, – он кивает Пегги, и она приветствует его мягкой улыбкой. – Добрый день, мистер Барнс. Вам тоже чай?
– Чай для всех, Джарвис, пожалуйста. Мисс Картер, хотите булочку? Ваши любимые.
Из него пытались сделать живое биологическое оружие. И он выжил после того, что убивало миллионы людей. Джеймс не думает, что его еще что-то удивит. Его слюна, его кровь, его пот – все было ядовито. Жаль, что он не понимал этого в полной мере тогда. Он мог бы убить их. Он должен был хотя бы попытаться.
– Джеймс? – обращается к нему Пегги. Он поднимает взгляд от бумаг.
– Я заразен?
– Нет. Ну, теоретически, нет, – отвечает вместо нее Старк, спеша отпить чай. – Я еще должен разобраться с этим. Не вздумай сдавать кровь никому кроме меня. Я советовал бы тебе проявлять осторожность в контактах, чтобы случайно не стать разносчиком чего-то смертельного. Если верить этим записям, что-то вроде лихорадки Эбола теперь вызовет у тебя лишь насморк. Проверять не планирую.
– Люди, которые держали меня в изоляторе, они не знают? Верно?
– Если бы знали, тебя бы уже давно забрали в какую-нибудь лабораторию фармацевтической компании и не отпустили никогда. Ты хоть можешь вообразить, какую ценность представляешь для них? Твое тело вероятно способно выработать антитела к любой болезни.
Старк так легко говорит о том, что пугает Джеймса до дрожи. Лаборатории. Люди в белых халатах. Он, распятый на столе точно собака, которой вживляют электроды и бьют током. Подопытный зверек.
– Я не хочу в лабораторию, – произносит он громко, попятившись и неосторожно смахнув несколько папок и какую-то железку со стола.
– Тогда оставайся. Я обещаю, что сохраню все в тайне. Между тобой и мной. Ну, и Картер.
– В чем подвох? – Джеймс не верит в великодушие, тем более, в великодушие таких типов, как Говард Старк.
– Мне нужен личный помощник. Кто-то, кто будет при мне постоянно. Ты умеешь быть верным. Где в наши неспокойные времена взять верных людей? Враги кругом, даже в правительстве. Особенно в правительстве. Правда, мисс Картер?
– Истинная, – Пегги подтверждает. – Он не так плох, как кажется, Джеймс.
– О, он именно таков, как кажется, самоуверенный сукин сын с комплексом бога, – огрызается Барнс, прищуриваясь. – Тебя ненавидят или обожают, но, на самом деле, тебя надо бояться, Старк, признай? Ты ведь не остановишься не перед чем для удовлетворения своего интереса? Заведешь себе однажды маленькую подземную лабораторию для испытаний на людях?
– А ты, ты сможешь меня оставить?
– Да. Я тебя пристрелю, если ты о чем-то таком просто помыслишь.
Говард ухмыляется так, словно подписал многомиллионный контракт. Все происходящее слова кажется ему шуткой или удачной игрой, в которой смена масок – это часть сюжета.
– То, что нужно. Джарвис, ты не принесешь нам виски, – он вновь произносит в рацию.
– Перед обедом, мистер Старк?
– Если тебя смущает время, можешь перевести часы.