Chapter Text
Sunday is gloomy, the hours are slumberless
Dearest of shadows I live with are numberless
Little white flowers will never awaken you
Not where the dark coach of sorrow has taken you
Angels have no thought of ever returning you
Would they be angry if I thought of joining you?
Мрачное Воскресенье, бессонные часы...
Нежные тени, с которыми я живу, бесчисленны...
Маленькие белые цветы никогда не пробудят тебя,
Только не там, куда черная карета печали забрала тебя.
Даже ангелы оставили надежду вернуть тебя...
Разгневались бы они, если я присоединилась бы к тебе?
Большой белый мир. Еще немного, и Хиллвуд будет таким. Засыпанные крыши, скользкие улочки, сверкающие на солнце сосульки, гулкий смех детворы, горячие, только что с жаровни, каштаны. Мир блеклый и чистый, как пересвеченное фото. Жаль только, что одними такими тёплыми фантазиями, не согреться. Облака в небе грозили вот-вот разродиться снегопадом, а содержимое Хельгиных карманов грозило неприятностями. Она запустила в них руки, чтобы еще раз убедиться, что все это ей не привиделось, не приснилось, и она не слишком ушла в свои фантазии.
Хельга шла быстро, озираясь по сторонам. Ходить по таким местам ранним вечером, разумеется, не столь опасно, как ночью. Этот район, конечно, не являлся самым спокойным в городе, но и каким-нибудь гетто он не был тоже. Всё дело в том, что Хельга Патаки была более чем уверена, что ее не оставили без присмотра сегодня, а потому и ей самой бдительность терять не следовало. Она чуть сбавила шаг, чтобы придать себе вид обычного скучающего прохожего. Ха! Как будто этим можно было кого-то одурачить. Ей не удалось провести даже своих мамочку с папочкой, а те не заметят, даже если крышу сорвет и унесет в космос, только если вслед за этим не пройдет тропический ливень.
Улица постепенно заполнялась атмосферой предстоящих праздников, и необычная прогулка Хельги больше напоминала пробивание сквозь джунгли аппетитных запахов, предрождественских скидок и ярких неоновых вывесок. Ей следовало постараться, изо всех сил постараться хотя бы унять дрожь, сделать ее не столь видимой, а то кто-нибудь решит, что у нее припадок. Хельга была не так уж и уверена, что его у нее не случится на самом деле. В школе рассказывали массы красочных историй о том, как ужасно это протекает. Припадок мог оказаться еще ничтожной платой. Так они и говорили: «Ничтожной платой».
Хельга резко свернула в пустынный переулок. Чуть пройдя, она расслышала позади тихие шаги. Ну конечно! Хельга сделала еще один поворот, и снова они откликнулись едва различимым эхом.
— Бинго! — простонала она с сардонической усмешкой и ускорила шаг. Может, следует вести себя более осмотрительно, не так глупо. Впрочем, нужно было быть полным психом, чтобы вообще согласиться на нечто подобное. Хельга еще раз ощупала в кармане небольшой пакетик с кристаллическим порошком. Его стоимость должна быть соизмерима с ценой подержанной тачки, добротной подержанной тачки, так что ничего странного.
Внезапно Хельге пришла в голову мысль, что, возможно, те, кто следуют за ней, совсем не дружки Торвальда, а полицейские. «Вот тогда ты уж точно влипла, старушка», — отстраненно подумала она. Правда, вопрос спорный, какой из этих вариантов хуже. Во втором случае максимум, что ей грозит, пару лет отсидки в тюрьме, особенно если повезет с адвокатом, Боб все-таки не законченная сволочь, а вот в первом…
Впрочем, может быть, и это не было таким уж плохим вариантом. Возможно, она даже заслуживала это: холодный могильный камень с двумя датами и полосой в семнадцать лет между ними, жухлый газончик, редкие букеты, конечно же, от Фиби. Да, Фиби… Фиби Хейердал была единственной, кто стал бы оплакивать ее, хотя за что та ее так сильно любила, Хельга так и не могла понять. Фиби также была единственной, кто мог бы ее образумить, чье мнение было для нее важно. Что бы она подумала о Хельге, узнай, на что она согласилась сейчас, притом особо не раздумывая? А Арнольд?
Она резко затормозила. Это проскользнуло в голове само собой. От мысли об Арнольде тут же передернуло плечи, и дрожь прокатилась по телу холодным спазмом. Что сказал бы и Арнольд Шотмэн, увидев Хельгу здесь, шатающуюся среди гор мусора с карманами, полными всякой дряни? Хотя разве он косвенно не причастен к тому, что она влипла во всю эту историю? Что трясется от холода или страха, или…
Он бы, верно, был разочарован, очень разочарован. Тот старый Арнольд покачал бы головой, опустил бы плед на ее плечи и дал бы дельный совет, или же предложил бы попытаться решить проблему вместе. Но это был бы тот Арнольд, которого она помнила и любила, не этот бесчувственный истукан, пассивный и закрытый на все замки. Ну нет уж, он разочаровал ее первым.
Хельга вздохнула и остановилась. Что бы она ни говорила себе, в ее воображении мечтатель с глазами цвета берлинской лазури глядел на нее с укоризной. С такой, что может без остатка развеять все, что только что пришло ей на ум.
— Катись-ка ты колбаской, Торвальд! — почти вскричала Хельга.
Не настолько ей жить надоело, и решение было принято без долгих раздумий.
Хельга вынула из кармана два прозрачных пакетика с бело-жёлтым содержимым и направилась к мусорному баку в ближайшем переулке. «Только бы не тупик!» — отчаянно вопило ее сознание, и, к счастью, переулок оказался подходящим, с путем для отступления. Она постояла там несколько леденящих душу мгновений, пока в сумрачном прямоугольнике не нарисовались две здоровенные фигуры. Стереотипные громилы, а как же!
— Смотрите-ка сюда, неудачники! — Хельги занесла руку над открытым контейнером и потрясла пакетиками. Пара метнулась к ней почти синхронно, почти завораживающе. Когда они очутились в паре ярдов от нее, Хельга разжала пальцы и отступила. Ее расчет оказался верен.
Секунды с три Хельга откровенно наслаждалась зрелищем, как двое громадин с остервенением голыми руками разгребают мусор. На мгновение, позабыв обо всём, она выдала короткий смешок, чем, конечно же, обратила на себя внимание одного из здоровяков. Тот повернул перекошенное от злобы лицо к нахальной девчонке. Это подействовало отрезвляюще, как выстрел, и Хельга бросилась прочь со всех ног.
Теперь уж не приходилось сомневаться в том, что у нее поехала крыша.
Хельга прекрасно слышала за своей спиной топот, и, разумеется, ничего хорошего это не предвещало. Стало любопытно, а что будет, если она упадет, больно ударится, повредит ногу и не сможет встать, что сделает с ней эта парочка головорезов? Удушат или зарежут прямо здесь? Нет, слишком много свидетелей. Скорее, потащат ее в свое поганое логово и там уже учинят нечто более изощренное. Что ее ждет? Неглубокая могила за городом, или они бросят ее изуродованное тело где-то в подворотне на окраине, а, может быть, — даже неподалеку отсюда.
Всё слилось воедино: звуки, запахи, стук собственного сердца. Поворот, опрокинутый мусорный бак, режущий глаза свет из витрин лавки на углу. Хельга отшатнулась от бордюра и снова ускорила ход. Красный сигнал светофора, преодоление дороги в два прыжка, ругань где-то позади, снова поворот. Мрачная тень эстакады. Впереди в сумерках замаячило знакомое здание. Голоса позади исчезли, но Хельга все равно бросилась туда.
***
Обычно по вечерам в приемном отделении толпилось много народу, но сегодняшний вечер был исключением. Миссис Рамона Вильсон, медсестра с ресепшна, присела в свое удобное кресло, сокрытое от чужих глаз высокой стойкой, и вытянула озябшие ноги. Сегодня пришло резкое похолодание, и помещения Хиллвудского медицинского центра после включения отопления еще не успели прогреться как следует. Медсестра бросила тоскливый взгляд на небольшой просвет между вертикальными жалюзи. Погода явно намечалась снежная, притом, что сейчас лишь конец ноября. Население не готово к таким катаклизмам, а значит, очень скоро травматологам придется работать вдвое или втрое больше, да и всем остальным придется несладко, никакой тебе передышки перед Рождеством.
Поправив стопку бланков, Рамона поднялась с кресла и прислонилась локтями к стойке под мрамор. Такого скучного дежурства ей давно не выпадало. Ее коллеги помладше только обрадовались бы этому — лишняя минутка нащелкать сообщение своим дружкам в телефоне или украдкой позвонить, но Рамона была совсем из другого теста. В ее юности на смене бездельничать было некогда, по крайней мере, она сама находила, чем себя занять. На худой конец всегда можно было почитать, но начатый ею роман как назло оказался забытым в другой сумочке.
С трудом сдерживая зевоту, Рамона еще раз оглядела коридор, и ее взгляд натолкнулся на сиротливую фигуру какой-то девушки. И как она ее сразу не заметила?
Та сидела, чуть сгорбившись, прижимая к плечам полы медицинского халата. Её лицо было скрыто упавшими вперед волосами, темными, кажется, а может, рыжими — сразу не поймешь. Но повидавшая многое сестра Вильсон могла и так определить, что с девушкой что-то не так. Хотя как здесь может быть иначе? Это же госпиталь, Господи Боже. Если бы за каждый раз, когда кто-то произносит эту фразу, Рамона получала бы четвертак, то у нее имелась бы солидная прибавка к жалованию, однако ей до сих пор приходилось повторять это и самой себе. Так почему же она опять это делала?
Рамона озабочено покачала головой, дивясь своей незрелости (именно так бы и назвал это Фрэнк — «незрелость»). Ей нельзя было покидать стойку. Она и так уже получила пару выговоров от старшей сестры, пока только на словах, но… «За перевыполнение своих обязанностей» — так были сформулированы замечания в обоих случаях. Вспомнив это, сестра невольно фыркнула. Когда ее коллеги листают кулинарные журналы и болтают по телефону, задерживая очередь из поступивших, это ерунда, а она «перевыполняет» обязанности, вручая носовые платки или стакан воды.
Рамоне нельзя было покидать стойку, но разве помогать людям не является частью ее обязанностей? Сегодня было воскресенье, но, как ни парадоксально, посетителей почти не было. Только в дальнем конце копошилась тройка парамедиков. Сестра Вильсон окинула взглядом коридор, чтобы убедиться в том, что ее никто не застанет не на рабочем месте, и тихонько выскользнула из-за стойки.
Девушка оказалась совсем молоденькой, скорее всего, вообще школьницей. Она была небрежно одетой, точно собиралась впопыхах, и выглядела совершенно измученной. Лицо было бледным, словно от него разом отхлынула вся кровь, и теперь можно было с легкостью пересчитать на нем все веснушки. Да, она была рыжей.
— Детка, ты замерзла? — спросила Рамона, присев на соседний пластиковый стул. — Здесь такие жуткие сквозняки.
Девушка чуть дернулась и, оторвав глаза от пола, взглянула на медсестру. Она несколько секунд молчала, как будто обдумывая вопрос, а затем отрицательно замотала головой.
— Просто терпеть не могу больницы. Здесь столько…
Она не договорила. С трудом сдерживая слезы, что снова было подмечено опытной медсестрой, девушка отвернулась.
— Горя? — предположила Рамона. — Да, милая, трудно найти человека, которому бы здесь нравилось.
Ей самой не раз приходилось отмахиваться от размышлений долгими ночными сменами о том, сколько страданий и боли впитали в себя эти стены, сколько бы лет она здесь не провела. А тем временем девчонка окончательно расклеилась, уронила лицо в ладони, и теперь ее плечи содрогались от тихих рыданий.
— Ну-ну, дорогая, — Рамона попыталась приобнять ее за плечи, а та, не став сопротивляться, почти упала к ней на руки.
Хуже уже, наверное, быть не может.
— Там кто-то из твоих родителей?
От этого вопроса на мгновение рыдания девушки стихли, но тут же возобновились с двойной силой. Не поднимая глаз, она отрицательно покачала головой.
— Простите, пожалуйста, — она запрокинула голову и с силой надавила пальцами на глазницы. Отстранившись, девушка выпрямилась. На открытых участках ее лица виднелись черные разводы.
Рамона пошарила по карманам в поисках носового платка, но ничего не обнаружила.
— Сейчас, — медсестра направилась обратно к стойке.
Она стала открывать ящики один за другим, переворачивая верх дном их содержимое, но искомые ею платки всё никак не находились. И, наконец, когда они отыскались в толще разного хлама, Рамона расслышала стук закрывшейся двери. Все еще сжимая в руках бумажные платки, она подошла к стулу, где остался валяться один лишь брошенный девушкой белый халат. Из-под него донеслось тихое жужжание. Отбросив ткань халата, Рамона обнаружила на сидении мобильник, который даже ей показался устаревшим. На монохромном экране чёрными точками высветилось имя «Арнольд».
***
После пятой неудачной попытки дозвониться, Арнольд Шотмэн отшвырнул от себя телефон. Ему захотелось вдребезги разбить эту чертову штуковину, которая не может выполнить единственную необходимую в данный момент функцию — связать с нужным человеком. Но благоразумие взяло верх — денег на новый мобильник у него вроде как не было. Арнольд тяжело вздохнул, издали глядя на меркнущий экран, и поймал себя на мысли об абсурдности ситуации. Ха-ха! Как будто это имеет хоть какое-то значение.
На кой черт ему телефон, если… Продолжить мысль не хотелось. Каким бы отчаявшимся, больным, разбитым Арнольд себя ни считал, он не свыкся с мыслью о конце. С ней вообще возможно было свыкнуться? Или отчаяние — необходимое условие для того, чтобы шагнуть через край, переступить грань, не озираясь? К тому же решение не окончательное. Или, может быть, все-таки да?
Сердце затопила тоска, но почти сразу же сменилась глухим раздражением, тихим, но опасным.
Такого мрачного воскресенья, как это, не было уже давно. Осень сама по себе пора унылая, в особенности на рубеже с зимой, но сегодняшний день, похоже, побил все рекорды. Тяжелые тучи бродили по небосводу с самого утра, стерев оттуда последний намек на солнечную погоду, о которой можно было грезить еще вчера. Ветер гнал их куда-то в сторону, но те упрямо не желали покидать горизонт. Точно так же он пытался прогнать те немногочисленные листья, что скопились на стеклянном куполе над его комнатой.
Арнольду давно стоило бы их прибрать, но не позволяла лень, а, может, чувство еще более непрактичное, вроде ностальгии или нежелания ничего менять. Да и какой смысл прибираться в этой развалине? В конце концов, эта листва стала ему даже какой-то близкой, неотъемлемой частью комнаты. Такой себе островок былого постоянства. А нет, так ветер управится с этим за него.
Ветер крепчал. Казалось, стоит отворить окно, и потоки воздуха, ворвавшись, подхватят и унесут его вместе с желтизной осени так далеко, как только можно вообразить. Туда, куда унесло множество любимых людей, его надежды, жажду жизни — на край света, а может и за край, где пустота и нет никакой боли. Арнольд мог бы до хрипоты доказывать себе бредовость подобных помыслов, сказать себе что-нибудь в духе прежнего себя, подумать о ценности жизни, священном даре. Священном, но не прошеном. Нет, нет, в эти мысли он верил больше, чем в то, что существует на самом деле.
Можно было бы подняться на крышу и выкурить еще одну сигарету, или снова попытаться дозвониться Лайле, но было так уютно лежать и не двигаться. Может, в последний раз. В повисших сумерках поздней осени, в мрачное воскресение, лежа на постели лицом, обращенным к небу, Арнольд понял, что не может вообразить себе понедельника. Ни вторника, ни среды, ни любой другой день. Арнольду суждено застрять в воскресенье навсегда вместе с жухлой листвой и вынужденно-добровольным уединением. Нечего уповать на то, что облака рассеются, небо вновь станет синим, а зима уйдет, так и не начавшись.
Маленький транзисторный радиоприемник у изголовья что-то тихо нашептывал. Арнольд прибавил громкости. Из динамика раздался бодрый голос ведущего прогноза погоды:
— Сегодня на всей территории восточного побережья ожидаются снижение температуры и осадки. Согласно информации синоптиков, фронты низкого давления… — Арнольд прокрутил колёсико, чтобы проскочить помехи. — Одевайтесь потеплее, пейте горячий чай в кругу семьи и не болейте.
Далее последовала оптимистичная музыкальная тема, предвещая очередную порцию рекламы. Не дослушав до конца, Арнольд переключился на другую частоту. Сквозь белый шум стал пробиваться сипловатый женский голос. Это Билли Холидей в своей лениво-расслабленной манере исполняла пресловутую «Gloomy Sunday». Более подходящей музыкальной композиции для такого дня было просто не найти. Казалось, даже ветер утих, прислушиваясь к меланхолично-тягучему мотиву песни. Да уж, Билли знала толк в печали. Маленькое затишье сменилось резким порывом. Просочившись сквозь оконную раму, воздушный поток всколыхнул веревку, оканчивающуюся петлей.
Арнольд слегка приподнял уголки губ. Весь день он обходил ее стороной, старался даже не смотреть, но, видимо, их встреча предрешена свыше. Он поднялся с постели и потянулся, словно это было его обыкновенное утреннее пробуждение, шагнул вперед. Придвинув высокий табурет и взобравшись на него, просунул голову в петлю. Арнольд более не думал о том, стоит или не стоит. Дурацкое стечение погоды, радиопередачи и проблем со связью привело его к печальному исходу, а так ли плохо закончить жизнь в петле? Какая удача, что веревка не прохудилась, в отличие от всего остального в старом пансионе, а воскресенье такое хмурое.
Арнольд решил, что спрыгнет, как только доиграет песня. Как чудесно, что крыша его комнаты стеклянная — немногим дано последним увидеть небо, а не усеянный трещинами больничный потолок. А пока он балансировал на скользкой поверхности, малодушно перебирая в мыслях всевозможные сценарии. Как обнаружат тело? Кто будет сопровождать его в последний путь? Заплачет ли кто-нибудь, когда гроб с его телом опустят в яму глубиной в шесть футов, и комья земли, гулко ударяясь о крышку, скроют из виду его последние пристанище? Будут ли появляться свежие цветы у его надгробия, или же он настолько безнадежно одинок, что… Так и нужно: прах к праху.
Арнольд зажмурил глаза. Финальные аккорды. Глубокий вздох. Он придвинулся ближе к краю табурета. Наверное, следовало написать предсмертную записку. Он задумался над этим, выдыхая остатки воздуха. Нет. Слишком сентиментально, даже для него.
Собравшись с духом и намереваясь приложить последнее усилие воли, Арнольд Шотмэн услышал, как в дверь пансиона кто-то оглушительно громко постучал.