Work Text:
Штокингер перестал удивляться, когда, чтобы добраться до кабинета, пришлось перешагивать через вальяжно развалившихся посреди коридора овечек. Ну да, зальцбургская полиция смахивает на балаган. Вечные звери, уличные артисты, торговцы-лоточники, заблудившиеся и прочими способами вляпавшиеся в переделку иностранцы. Напарница травит байки о том, как дежурные прикормили енота. Те травят байки о том, как енот любил лазить по столам и драть когтями мебель в дежурке, а один умник решил отвлекать его от сего занятия едой. Шеф тоже обожает эту историю: мол, она прекрасно показывает, что если слишком хорошо относиться к нарушителям закона, они начнут думать, что их кормят за порчу мебели.
Но когда на пороге его собственного кабинета — какого-никакого оплота порядка — ботинок ткнулся во что-то мягкое, он всё-таки отскочил к стене, дико тараща глаза. Невнятной темной масти существо с грустно обвислыми ушами флегматично поднялось с пола, завиляло хвостом и, цокая коготками, засеменило к нему на коротких лапках. Существо определенно происходило из собачьего рода.
— Спокойно, — пробормотал Штокингер, выставив вперед ладони и продолжая отступать вдоль по стенке. Даже улыбнулся. Но существо, категорически не желая понимать, чего от него хотят, неожиданно прытко обежало Штокингера и, привстав на задних лапах, зафыркав и заурчав, стало обнюхивать его колени.
Штоки охватила паника. Стоять на месте заставлял только страх нечаянно на собаку наступить.
— Антонелла? — позвал он напарницу сдавленным голосом.
Внутри комнаты зашебуршилось.
— Привет-я-тебя-ждала-у-нас-что-то-поехали, — протараторила Антонелла Симони, вынырнув из-за перегородки, и, хлопая полами куртки, уже собралась взлетать.
— Па-па-па-подожди, — Штокингер замахал руками.
Антонелла затормозила. Оглядела прижавшегося к стене коллегу.
— О, — глубокомысленно изрекла она. — Ну, познакомились — и хватит, — она бесцеремонно ухватила собачку поперек туловища и водворила в кабинет, — еще наиграетесь.
Сердце Штокингера ухнуло в пятки.
«Пусть это будет не то не то, что я думаю», — взмолился он.
— Стоп. Что это за собака? — спросил он, когда к нему наконец вернулся дар речи.
— Да вот, второй день тут крутится, а у нас сам знаешь что творится, съест еще кто.
— То есть, это не твоя собака? — еще пока не веря своему счастью, спросил он.
— Да черт его знает, чья она. Пока будет наша. Может, кто за ней придет.
— А если не придет?
— Тогда и будем думать.
— И ты хочешь оставить ее здесь одну?
— Ну а чего ей сделается? Вон вода, еда, коврик. Пошли уже, — Антонелла закрыла дверь и сунула ему в руки ключи.
Штокингер, совершенно не понимая подобной беспечности, еще раз посмотрел на Симони, на ее маленькое лицо, свисающие спаниельими ушами темные волосы.
— Кстати, она на тебя похожа, — заметил он.
— Не обижусь, и не надейся, — ответила она, утягивая его за рукав к выходу.
Штокингеру казалось, что он, частенько весь день мотающийся черт знает где в поисках черт знает чего, заслуживает, переступая порог кабинета, больше не сталкиваться с неприятными сюрпризами. Однако такие чаяния зачастую не имеют оснований.
— Упс, — Антонелла прикрыла рот рукой. — Кажется, я, уходя, забыла закрыть окно.
Материалы последнего дела, смятые, разодранные, со следами лап, залитые водой из перевернутой миски, живописно покрывали пол.
— О нет, — простонал Штокингер.
Симони, пытаясь не терять присутствия духа, жалобно пошутила:
— Кажется, я знаю, что делать, когда у нас сломается шредер.
Штоки, опустившись на колени, принялся собирать то, что когда-то запечатлевало ход расследования красивейшего запутанного случая.
— Свидетельские показания! Заключение медиков! И ведь знала, что сожрать! — восклицал он. — Ну, несчастное животное, съешь меня еще, за компанию! — в порыве отчаяния взвопил Штокингер, заглядывая под стол.
Собака в ужасе забилась в угол, и в ее выпуклых грустных глазах блестело такое огромное непонимание, что Штоки осталось только продолжить собирать останки своих трудов.
— За щеткой схожу, — печально выдохнула Антонелла.
Не слушая ее, Штоки грохнул собранные ошметки дела на стол.
Выстрелообразный звук, видно, окончательно собаку доконал. Поджав хвост, она пулей вылетела в коридор.
Собака улепетывала во всю прыть, легко лавируя между людских ног.
— Стой! Держи ее! — вопил Штокингер, расталкивая попадавшихся на пути жандармов, лоточников и претерпевших несчастье в пути туристов.
— Штоки, зачем ты ее напугал? — кричала ему вслед Антонелла.
Но собака беспрепятственно вылетела в полуоткрытую дверь — и будто ее и не было.
— Судьба сей несчастной твари на твоей совести, — провозгласила, догнав Штоки, Симони и ткнула ему пальцем в грудь. — Если кто-то за ней явится, всё буду валить на тебя!
Шеф, шествовавший мимо по государственной важности делам, ради которых покинул уютный кабинет и оставил без присмотра свои чудесные бонсаи, глянул на них очень неодобрительно.
— Мда, — покачал он головой и почесал бороду. Хотя по поводу Штокингера не питал никаких иллюзий с тех пор, как впервые его увидел.
Через три дня о собаке все забыли. В участке никто о ней не знал, никто не приходил, не спрашивал. Очередной злодей явился с повинной, казус со съеденным делом замяли, бонсаи в кабинете шефа всё пышнее зеленели и радовали глаз.
Вернувшись домой после совершенно обычного трудового дня, Штокингер сразу почуял неладное. В прямом смысле почуял. В доме пахло псиной. А потом из-за поворота вылетело. Лохматое, невнятной темной масти, всё в грязи, с длинными обвислыми ушами, на коротких лапках.
— Привет. Я не успела тебя предупредить, — Карин, в брюках, перепачканных землей, вышла из ванной. — Она бросилась мне под колеса велосипеда. Ее надо к ветеринару.
— К ветеринару, — кивнул Штокингер. — Угу.
Собака крутилась вокруг, приседая и вращая хвостом, как пропеллером. Маленькая, бестолковая, нескладная. Штоки присел на корточки. Карин говорила что-то про приют, объявления и знакомых собаководов.
— Не надо приюта, — прервал ее на полуслове Штоки. Протянул руку. В пальцы тут же ткнулся мокрый нос.
Наверное, это всё-таки что-то значит. Штоки почесал лохматую мордочку давешней знакомой. Давешняя знакомая еще чаще завиляла хвостом.
А ну, зверь, ты ведь и не страшный?